Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Уилсон Элизабет - Страница 4

В августе 1914 года, когда Есипова неожиданно скончалась, Глазунов перевел Юдину в класс молодого профессора Владимира Николаевича Дроздова – любимого ученика Есиповой, прекрасного композитора и музыковеда. Юдина стала самой младшей ученицей в классе Дроздова. Она писала: «Все ученицы безумно любили его, он был молод, красив и замечательный пианист». Юдина, очень юная и очень увлеченная музыкой, держалась особняком. На одном классном концерте «…однажды я, видимо, здорово, выражаясь молодежным жаргоном, сыграла Органную фантазию и фугу g-moll в переложении Листа и пожинала шумные овации… Владимир Николаевич изрек, что "за Баха такой успех не фунт изюму"».[18] Дроздов расширил репертуар Юдиной, отточил ее технику игры и усовершенствовал звучание, настаивая на том, что мощное форте никогда не должно заглушать мягкость звукоизвлечения.

В 1916 году Юдина стала брать уроки у известного польского пианиста Феликса Блуменфельда, одновременно продолжая официально заниматься у Дроздова – вероятно, без ведома последнего. Разносторонний музыкант, Блуменфельд изучал фортепиано, дирижирование и композицию в Санкт-Петербургской консерватории. Ученик Римского-Корсакова, Блуменфельд не разделял его взглядов и не поддерживал принципы «Могучей кучки»[19]. Его фортепианные сочинения гармонически напоминали Скрябина, а стилистически – Кароля Шимановского, которому он, кстати, приходился родственником, как и пианисту Генриху Нейгаузу. Блуменфельд был известен не только фортепианными интерпретациями Шопена, Шумана и Листа, но и исполнением современной музыки, не в последнюю очередь и своей собственной. По общему мнению, если бы он сосредоточился исключительно на фортепиано, а не занимался дирижированием, то был бы самым блестящим пианистом своего поколения. Однако сфера деятельности Блуменфельда была шире: он еще и ставил оперу в Мариинском театре. Убежденный вагнерианец, Феликс дирижировал русскую премьеру «Тристана и Изольды» в 1909 году в провокационной постановке Всеволода Мейерхольда.

В 1910-х годах здоровье Блуменфельда ухудшилось, и к 1917 году его частично парализовало. Он больше не выступал, но продолжал преподавать в альма-матер, Петроградской (бывшей Санкт-Петербургской) консерватории. В 1918 году он перешел в Киевскую консерваторию, где среди его учеников был Владимир Горовиц. С 1922 года и до самой смерти в 1931 году этот выдающийся педагог преподавал в Московской консерватории.

Блуменфельд многое сделал для расширения музыкального кругозора Юдиной. Как и он, Мария не желала ограничиваться фортепиано и в 1915 году поступила на композиторский и дирижерский факультет Петроградской консерватории. Особенно ее вдохновляли уроки по дирижированию и ударным инструментам Николая Черепнина, ей нравилось играть на литаврах и тамтаме в студенческом оркестре. Юдина называла свои уроки «настоящими симфониями» – они охватывали оркестровый репертуар от Гайдна до Дебюсси, от Шуберта до Рихарда Штрауса. Черепнин стал ее музыкальным кумиром, восхищая своим безупречным музыкальным вкусом, строгостью и элегантной манерой держаться. Юдина характеризовала его словами Гете: «In der Beschränkung zeigt sich erst der Meister» («Лишь в чувстве меры мастерство приметно») – "мастером" слова я, конечно, не являюсь, однако мне, современному музыканту, совестно утратить меру».[20] Юдина поражалась его огромной эрудиции и вместе с тем сдержанности и подлинной скромности: «Я не помню ни единого анализа, ни одного чтения его партитуры, его сочинения. Я несколько критически (уже тогда – девчонка в 15–18 лет – эдакая нахалка!!) относилась к его сочинениям из-за некоего импрессионистского эпигонства».[21]

Профессора композиции Василий Калафати и Максимилиан Штейнберг были одними из лучших в Санкт-Петербурге. Калафати преподавал контрапункт многим поколениям композиторов, в том числе Стравинскому и Прокофьеву. Штейнберг пользовался не меньшим уважением, продолжая традиции своего тестя Римского-Корсакова. Самым известным его учеником был Дмитрий Шостакович. Вдохновленная любовью к полифонии и музыке Баха, Юдина какое-то время брала уроки игры на органе у профессоров Жака Гандшина и Николая Ванадзиньша. На ее интерпретации Баха также повлиял Исай Браудо, один из самых известных органистов Советского Союза и близкий друг Юдиной.

Летом Мария возвращалась в Невель. Ее двоюродный брат Гавриил вспоминал: «Увлекалась она тогда и своеобразным "хождением в народ". Один из эпизодов этого "хождения" чуть не окончился трагически. Она отправилась в поле – помогать знакомым крестьянкам жать рожь. Спустя час или два Марила вернулась домой. Кисть ее правой руки была туго замотана носовым платком, из-под которого сочилась кровь. Мать осторожно размотала платок. Картина, которую мы увидели, была ужасна. Большой палец правой руки держался у нее почти только на сухожилии – настолько глубоко порезала она его серпом, обращаться с которым у нее, естественно, большой сноровки не было… Каким-то чудом палец зажил, и пианизм ее не пострадал».[22]

Раннее духовное и интеллектуальное развитие оказало влияние на всю ее жизнь. На семнадцатилетие родители подарили ей дневник. Он стал для девушки неким стимулом для упорядочения мыслей. Первая из них такая: «30 VIII 1916 г. – Приехала в Петроград и начинаю жить для искусства». Затем последовало не менее возвышенное заявление: «Я не утверждаю, что мой путь универсальный, я знаю, что есть и другие дороги. Но чувствую, что мне доступен лишь этот; все божественное, духовное впервые явилось мне через искусство, через одну ветвь его – музыку. Это мое призвание».[23] Так называемый Невельский дневник, написанный в Петрограде и в родном городе Марии, свидетельствует о ее интеллектуальных и духовных поисках в этот период становления личности.

Когда Юдиной исполнилось восемнадцать лет, она попала в водоворот революции и политических перемен. Учитывая ее происхождение и то, что она разделяла взгляды русской интеллигенции в последние тяжелые годы царизма, неудивительно, что Юдина с энтузиазмом встретила Февральскую революцию 1917 года и отречение царя. Она недавно поступила на петроградские женские бесплатные учительские курсы Лесгафта[24]. Их преподаватели придерживались демократических взглядов и участвовали в политических волнениях. Юдину тоже охватил революционный пыл, захлестнувший Петроград. Тогда Россия впервые, на короткое время, почувствовала вкус демократии.

Когда в здание курсов Лесгафта явилась милиция с приказом прекратить их работу, Мария присоединилась к уличной толпе:

«В те дни, выйдя из дому, стихийно направилась с потоком людей и добрела и до района консерватории, и до курсов, о коих уже кое-что знала; там кипела – тоже стихийно – жизнь: кого-то кормили, кого-то вооружали, кого-то перевязывали, требовались люди грамотные, прыткие, храбрые… Я немедленно "пригодилась". В первом этаже, в одной из аудиторий, был склад оружия. Вооружали выпущенных из "Литовского замка" – тюрьмы поблизости. И я вооружала, кого мне велели; я подчинялась тоже стихийно и бездумно – велели что-то ради народа, стало быть, хорошо <. > Мне, между прочим, тоже выдали винтовку – заряженную – и научили обращению с нею: но она, негодная, все-таки однажды самосильно выстрелила, и, прошед сквозь четыре этажа, пуля, слава Богу, на 5-м никого не ранила! Меня не покарали, не наказали, только весь день дразнили, подшучивая – эх, мол, вояка! – и все-таки еще показали некие правила стрельбы – и все обошлось!»[25]

После этого приключения к Юдиной зашли ее подруга Евгения Оттен (будущая крестная мать) и ее сестра Вера. Они вспоминали, как Мария, смеясь, рассказывала о том, как она и ее товарищи, как оказалось, «раздавали оружие убийцам и ворам».[26] Затем Юдина поспешила домой на улицу Пушкина, где жила на квартире со старшими сестрами Флорой и Анной. Флора училась в Психоневрологическом институте имени Бехтерева, а Анна была студенткой естественных наук на курсах Лохвицкой-Скалон. Успокоив их, что она жива, Мария поспешила вернуться к своим товарищам по революционным делам. Милиция проводила перепись населения. «Мы все прикрепили красные ленточки к своим пальто и ходили к людям группами по 2–3 человека, чтобы зафиксировать "состав" населения». Однажды в этой суете Юдина случайно столкнулась со своим кумиром, профессором Черепниным: