Обречённые временем. Штрихи к портрету эпохи - Николаев Павел - Страница 9

Очень прошу Вас не думать, что я стараюсь поторопить Вас или нервничаю. Нет, только ради планировки будущих семейных и личных дел мне хотелось бы справиться о судьбе «Поединок-фильм».

От неудачи я в отчаяние не приду. Но если выдадутся у Вас свободный час и добрая минута, потрудитесь мне черкнуть два слова хотя бы «а мит ден открыткес».

Преданный А. Куприн

«Я признал и отказался»

«То был отец, то вдруг он – враг». Её знают все, кто интересуется творчеством А. Твардовского. 33-летний поэт стоит перед деревом, изувеченным снарядом. Это всё, что осталось от хутора, в котором прошли два первых десятилетия его жизни.

Покорёженный древесный ствол и буйное разнотравье вокруг. В отдалении лес – чахленькие, будто боящиеся быть красивыми, берёзки; тёмные, корявые ольхи; ракиты, торчащие кривыми ветками; болотцы, приближающиеся с буграми, а над этим бедным пейзажем – небо родниковой синевы.

В свои пенаты Александр Трифонович приехал 26 сентября 1943 года – на следующий день после освобождения Смоленска от немецко-фашистских захватчиков. На фотографии мы видим Твардовского в военной форме и с обнажённой головой. Он стоит, скорбно склонив голову.

По воспоминаниям поэта, в Загорье он приехал, чтобы найти место, «где был наш двор и сад, где росли деревья, посаженные отцом и мною самим. Не нашёл вообще ни одной приметы того клочка земли, который, закрыв глаза, мог представить себе весь до пятнышка и с которым связано всё лучшее, что есть во мне».

В очерке «По пути к Смоленску» («Красноармейская правда», 28 сентября 1949 года) Твардовский писал: «В Загорье я не застал в живых никого. Кто уцелел – подался в леса, скрывается у дальней родни, знакомых. Остальные – на каторге у немцев или в больших общих могилах, которые были мне указаны жителями других деревень.

Из прежних соседей моей семьи я нашёл только Кузьму Ивановича Иванова, который последние годы жил в Смоленске, и только нашествие немцев вновь заставило его искать прибежище в родных деревенских местах. Грамотный, памятливый и толковый человек, он рассказал мне при нашей короткой встрече всё, что знал о наших общих знакомых, родных, близких, о горькой и ужасной судьбе многих из них».

Загорье вошло в память и душу поэта, хотя мысли о пенатах не во всём оставались радужными. «Эта связь, – говорил Твардовский, – всегда была дорога для меня и даже томительна».

Признание двойственности воспоминаний о Загорье далеко не случайна. Более того, определение «томительный», мягко говоря, слабо отражает суть духовных переживаний Твардовского. Но начнём с первого.

А. Твардовский на пепелище деревни Загорье

«Всегда была дорога». Отец поэта, Трифон Гордеевич, был прекрасным кузнецом, что играло весьма существенную роль в поддержании крестьянского хозяйства на неудобистой, болотистой земле; труд на ней был тяжёл и малопродуктивен. Александр Трифонович писал позднее о руках отца:

Мать поэта, Мария Митрофановна, была дочерью дворянина-однодворца Плескачёвского, который потерял дворянство, так как не мог заплатить 25 рублей за фуражку – последний знак принадлежности к благородному сословию.

У Трифона Гордеевича и Марии Митрофановны было семеро детей: Константин, Александр, Анна, Иван, Павел, Мария и Василий. Жили трудно. Семья еле сводила концы с концами: изнурительные работы на пашне в мелких болотцах, замшелых березничках, кочковатых полянках не вознаграждались желанным урожаем. На нивах, отвоёванных у кустарников, озимые подопревали, и на них нередко приходилось пересаживать яровыми.

Дети росли в труде и любви к окружающей природе. Шура пас скотину, ходил косить, запрягал лошадь. Последнее освоил в совершенстве и помнил, уже будучи главным редактором журнала «Новый мир». Один из его сотрудников вспоминал:

А. Твардовский

– Как-то он совестил при мне литератора, допустившего оплошность в описании конской сбруи. И когда тот заупрямился – в наших краях так было, Твардовский предложил ему: перескажите по порядку, как коня запрягают. И поглядывал на него с укоризной, когда тот путался.

Приобщал Трифон Гордеевич сыновей и к своей профессии: в кузнице Саша помогал отцу раздувать меха.

Когда Шура стал постарше, его стали посылать топить подовин – зерно сушить. В подовине было тепло и уютно. Там будущий поэт пристрастился к чтению и шутил позже:

– В подвале я стал писателем.

В доме любили книгу; в маленькой библиотечке были домики с сочинениями классиков. В школу Шура пошёл в девять лет. Из-за отсутствия нужной одежды и обуви учился с перерывами. В пятнадцать лет активно участвовал в общественной жизни: комсомол, Осоавиахим, селькор.

В тот год (1925) Александр познал сладость писательства. Темой первого стихотворения стал драчливый деревенский самогонщик. «Я писал, – вспоминал Твардовский, – что он пьёт и всё у него разворовывается, хата трухлявая, крыша течёт. А всё это было не более чем поэтический приём, отгрохал он себе на самогонку великолепную избу и жил припеваючи».

Сатира молодого селькора была замечена, и он с трепетом ждал момента, когда можно будет полностью посвятить себя творчеству. Об этих годах ожидания Александр Трифонович напишет на закате своей жизни: