Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Бирюков Михаил - Страница 12

Первые экзамены состоялись 17–18 декабря. По их результатам некоторые, наиболее успешные, ученики, были переведены в следующий класс и признаны «заслуживающими освобождения от платы за обучение»[212]. Федор в число «передовиков» не попал. Неизвестно, замечал ли он за своими заботами то, что после зимних каникул занимало в училище всех: конфликт большой группы учащихся с администрацией. В январе 1910 года произошел скандал в портретном классе, где учились Александр Купринo, Илья Машковo, Василий Рождественскийo, Роберт Фалькo, Александр Шевченкоo, Василий Мешковo и другие. Смутьянами верховодил вечный студент 29-летний Михаил Ларионов, поступивший в МУЖВЗ еще в 1898 году. Его уже когда-то отчисляли вместе с Артуром Фонвизинымo и Сергеем Судейкинымo за работы, «непристойные по содержанию»[213]; теперь страсти разгорелись вокруг увлечения учащихся современным французским искусством. Ученический статус Михаила Ларионова явно шел вразрез с его фактическим положением одного из самых ярких лидеров раннего русского авангарда. В училище сформировалась многочисленная «фракция» левых, к которой принадлежали Роберт Фальк, Илья Машков, Александр Куприн и другие. Администрация обвиняла их в отходе от художественных традиций школы, подверженности «французской живописной заразе». Молодежь, в свою очередь, публично фиксировала превращение МУЖВЗ в «академию». Александр Куприн писал об этом так: «Самая свободная в России, самая терпимая московская школа облекается… в казенный мундир. В стенах ее происходит энергичная чистка…»[214] Решением совета преподавателей от 21 января портретный класс объявили закрытым, а его учащихся – выбывшими из МУЖВЗ[215], но несколько дней спустя занятия возобновили. Бунтовщиков – Александра Куприна, Василия Рождественского, Михаила Ларионова, Роберта Фалька – исключили в начале апреля, когда начались годичные экзамены[216].

Для Федора Модорова эти экзамены тоже стали рубежом пребывания в училище. В биографических текстах 1940–1960-х годов, написанных с голоса художника, эпизод с отчислением выглядит по-разному. В небольшой книге Михаила Сокольникова он был вовсе опущен, в работе Ивана Гронского ситуация трактовалась неоднозначно. И только в посмертной биографии, написанной Дмитрием Осиповым, выдвигалась версия, что из-за занятости в иконописной мастерской Федор не смог своевременно представить зачетное произведение по живописи, и это стало причиной исключения[217]. Есть еще архивный документ чистки АХРа 1930 года, в котором художник объясняет скоропостижное расставание с училищем санкцией за непосещение[218]. Проясняют дело архивные документы МУЖВЗ. В списках исключенных фамилия Модорова дана под звездочкой, которая комментируется так: «Работы не экзаменованы за невнесение платы за право учения»[219]. При поступлении вольнослушатели вносили половину годовой суммы, другую половину следовало уплатить перед началом экзаменационных испытаний. Таким образом, Федор сначала собирался держать экзамен и сдал приготовленные для этого работы, а потом не внес деньги за обучение и был отчислен. Едва ли он не смог найти 15 рублей. Скорее всего, попытка учиться поставила молодого человека перед необходимостью серьезно осмыслить жизненные планы, чтобы внести в них коррективы. Ему было двадцать лет, он хорошо понимал, что ответственность за семью уже фактически лежит на нем. Он должен не только обеспечивать близких, но и помогать матери поднимать братьев и сестер. Работа у Чириковых позволяла с этим справиться, а времени и сил на главное не оставляла. Между тем за московские годы тяга к живописи только окрепла. Отроческое желание превратилось даже в ощущение права на занятия искусством – Модоров решил порвать с иконописным ремеслом, с Москвой и поступать в Казанскую художественную школу (КХШ). Неудача не поколебала его веру в свои силы – напротив, стала вызовом раненому самолюбию. Бросить работу означало выйти за пределы относительного равновесия в неопределенность. Это был трудный выбор, но Федор его сделал. Решение уехать в Казань было следствием отнюдь не голой эмоции, желания «хлопнуть дверью», а появилось в результате рационального расчета, очень характерного для Модорова. В его основе лежала уверенность, что провинциальная жизнь – значительно более дешевая по сравнению с московской – будет ему по плечу. Вместе с тем известный регламент приема лучших выпускников КХШ без экзаменов в Императорскую Академию художеств давал, при должном старании, реальную перспективу получения высшего художественного образования. Кроме того, между Казанью и Мстёрой было удобное транспортное сообщение, что облегчало связь с родными[220].

Казанская художественная школа. Открытка. Начало XX в. Из архива автора

В августе 1910 года Федор и Иосиф поступили на живописное отделение Казанской художественной школы[221]. КХШ работала под эгидой Академии художеств и использовала академические стандарты в организации учебного процесса. По рисунку требовалось пройти шесть классов: натюрмортный, орнаментальный, курс частей головы и тела (гипс), головной, фигурный (одетая и полуобнаженная фигура), натурный (обнаженная фигура); по живописи – четыре: натюрмортный, портретный, фигурный, натурный. Федор Модоров вольнослушателем «был принят по рисунку в фигурный класс, а по живописи – в портретный»[222]. Статус вольнослушателя подразумевал, что Модоров будет посещать только занятия по художественным предметам, а общеобразовательные дисциплины за курс гимназии самостоятельно приготовится сдавать экстерном. Срок обучения в каждом из классов зависел от индивидуальных успехов ученика. Класс делился на две группы. В первую входили отличники, во вторую – все остальные. Отличники не держали переводных экзаменов, а переводились по текущей успеваемости. Ежемесячно устраивался просмотр ученических работ. В жюри состояли все преподаватели школы, которые оценивали представленные рисунки и живопись по пяти категориям. Первая соответствовала отличной отметке, вторая – хорошей и так далее. За устойчиво посредственные и плохие результаты отчисляли, а отличники могли рассчитывать по окончании школы на главную награду: быть принятыми в Академию художеств без экзаменов. Для выходцев из демократических слоев, откуда рекрутировалось большинство учеников КХШ, немаловажной была гарантированная перспектива получения выпускниками классного чина.

Незадолго до появления Модоровых в КХШ туда в роли преподавателей вернулись ее бывшие воспитанники – Николай Фешин и Павел Беньковo. Возможно, известие об этом стало для Федора Модорова дополнительным стимулом переехать в Казань. Педагогический дебют Фешина и Бенькова проходил в атмосфере настоящего ажиотажа среди учащихся. Они проводили жеребьевку, чтобы определить, кому из них у кого учиться. Предчувствие грядущих открытий не обмануло: новые педагоги – каждый по-своему – восхищали молодежь. Если Николай Фешин привораживал огромной силой виртуозного мастерства, которая чувствовалась даже в том, как он поправлял ученические работы, то Павел Беньков привлекал другим. В день его дебюта «Фешин уже провел первое занятие, и все потеряли голову от восхищения… Ученики бегали к студии, где должен был заниматься Беньков, заглядывали в нее. На подмостках сидел скучающий натурщик, смуглый мальчик, просто одетый, вместо фона висела какая-то синяя тряпка. Учащиеся были этим несколько разочарованы, но расселись по местам, угомонились, принялись ждать. Наконец с большим опозданием… быстро вошел молодой человек… совершенно лысый, с очень простым, даже неинтересным лицом. Энергично, как-то целеустремленно подошел к натуре и, не обращая внимания на класс, пересадил мальчика-натурщика, сделал волнистую драпировку, что-то быстро изменил в его одежде, дал в руки палку, сам подошел к окну, отдернул одну занавеску, задернул другую… изменив освещение, и тогда обратился к классу: „Ну, как, друзья, нравится?..“ А ученики сидели с открытыми ртами: у них на глазах произошло чудо – из неинтересного натурщика получился… юноша неаполитанского типа, и уже не грязная тряпка, а чудесная голубизна неба и моря виделись в этом фоне. По-другому выглядел и П. П. Беньков… вдохновенный мастер, энергичный, знающий и любящий красоту…»[223]