Савонарола - Старшов Евгений - Страница 5

Савонарола же во второй половине XV века застал лишь самое начало того процесса, который позже выльется в свержение Аристотеля с пьедестала, – расцвет гуманизма при дворе Медичи, создание Платоновской Академии Марсилио Фичино, и т. п. (как писал Эрмолао Барбаро, цитируя некую «падуанскую обезьяну», своему другу Пико делла Мирандола, бывшему, в свою очередь, другом Савонаролы: «Говорит Аристотель эти странности или нет, нас мало заботит, так как ведь почти все книги этого философа из-за их чрезмерной темноты мы забросили, а противники, как они хвастают, в них погружены. Поэтому мы, едоки говядины и свинины, легко позволяем этим избалованным бездельникам похищать у нас изысканные яства, избегая столкновения с Аристотелем, как с подводной скалой, а в остальном будучи упорными и неустрашимыми… Таков уж наш обычай в споре: всегда хранить твердость, не показывать спины, не сдаваться, всегда иметь какое-нибудь убежище или тайник, из которых сам Аристотель, воскресни он, не смог бы нас вытащить, хотя они и за это поносят нас, называя это мужицким бесстыдством»). Застал – но не поддержал, не примкнул, оставаясь в целом под сенью зловещих совиных крыл схоластического Стагирита. Хотя и Платона он уважал и цитировал. Но после этого необходимого экскурса нам следует вернуться в Падуанский университет, чтобы установить воззрения деда, воспитавшего такого внука.

Учитывая довольно почтенный возраст, в котором Микеле Савонарола с семьей переселился в Феррару, вполне можно допустить, что философию ему преподавал знаменитый Гаспарино Барцицца из Бергамо, апостолический (то есть папский) секретарь, трудившийся в Падуанском университете с 1407 по 1421 год (с перерывами). По речи, с которой он с упоением выступал по случаю присвоения ему очередного ученого звания и перед началом своего курса лекций «свободных искусств» (то есть семи тогдашних университетских наук, о чем позже), можно видеть, как он любил и почитал философию, науку и, конечно же, Аристотеля (интересно, что он был связан с Гварино да Верона, основавшим в Ферраре свою школу): «В самом деле, кто из вас не понимает, что “все искусства, способствующие развитию духовности, связаны между собою, – как говорит Цицерон, – некими общими узами и обнимаются известным сродством”. Кто не признает, что без этих искусств жизнь человеческая не только пуста и плачевна, но гораздо ниже и хуже, чем у многих животных? И когда я обратился душой к упомянутой мною философии, как часто слышал я от вас, что ей одной присуще столько достоинств, сколько ни одному из тех искусств, которые следует считать божественными и достойными всякого восхищения! Не раз мне приходилось слышать от людей ученейших и выдающихся, многих из которых я вижу в этом высоком собрании, что вообще нет такого благородного искусства, для которого не было бы достоинством и славой считать философию своей созидательницей и как бы прародительницей и которое могло бы полагать, что оно способно стяжать высшие почести и славу иначе, нежели признав себя порожденным философией и ею одной воспитанным и взращенным. Поэтому я заключил, что вы с полным правом можете считать своими известные слова Цицерона: занятия [философией] направляют молодость, услаждают старость, счастье украшают, в несчастье даруют прибежище и утешение. Они дают нам наслаждение дома, не мешают и в дороге, не покидают нас даже ночью, с нами переселяются и едут в деревню… И хотя многое в философии ясно и тонко разъяснено Аристотелем, не знаю, есть ли в ней часть более важная для нашего познания, чем та, в которой этот наиученейший из всех муж основательно и пространно изложил учение о душе. Итак, вот о чем я намерен говорить»[15].

Но не все было так однозначно. На закате Средневековья в Падуанском университете существовали два философских течения, враждовавшие друг с другом, и это притом, что оба они возводили себя к Аристотелю. Это аверроисты и александристы, то есть последователи людей, вообще-то к христианству никак не относившихся, равно как и Аристотель, – мусульманина XII века Аверроэса, автора «Великого комментария», и язычника III века Александра Афродисийского. То есть падуанские студенты и преподаватели размежевывались сообразно тому, какое Аристотелево толкование, Александра или Аверроэса, они поддерживали. Разница, на самом деле, была существенной, и отстаивание своей истины порой приводило даже к летальному исходу. Основатель Платоновской (а потому, естественно, носившей антиаристотелевский характер) Академии Марсилио Фичино с неодобрением писал: «Почти вся вселенная, занятая перипатетиками (то есть учениками Аристотеля. – Е. С.), разделена на две партии – алексадристскую и аверроистскую… Те и другие в корне уничтожают веру… (и) отрицают промысел божий в людях»[16]. Согласимся, что во времена костров инквизиции и охоты на ведьм – весьма серьезное обвинение, это самое неверие в существование души. Заслуженно ли оно, или же это просто полемическое «вражеское» преувеличение?

Заслуженно. Ибо александристы отрицали бессмертие любого вида душ, полагая, что все это «придумано законодателями, чтобы держать в узде народ». Сигер Брабантский (XIII век) утверждал, что душа – это форма и гибнет вместе с телом-материей, и даже всемогущий Бог не может сделать тленное и смертное нетленным и бессмертным. Враги философа поторопились сделать так, чтобы Сигер побыстрее проверил свои тезисы на практике, устранив его физически. Аверроисты занимали более умеренную позицию, отрицая индивидуальное бессмертие душ, но веря в некий единый безличный общечеловеческий дух-интеллект (монопсихизм), отрицали всеведение Бога, Провидение, проповедовали вечность этого мира[17]. Ко всему этому мы еще вернемся впоследствии, анализируя трактат Джироламо Савонаролы «Триумф Креста», пока же хватит и этого. Кроме того, судя по посланию Пико делла Мирандола «О Сущем и Едином к Анджело Полициано», падуанские аверроисты, у которых этот самый Пико учился и которых называл бестолковыми, учили, что Бог есть форма, душа неба или мира, выдавая это за мнение Аристотеля.

Но Падуанский университет, ставший гнездом ересей, сам же «выродил» и противоядие к ним: именно его выпускник, Альберт Великий, станет наставником и учителем несравненного Фомы Аквинского, ставшего настоящим молотом аверроистов[18]. Именно эту линию мог передать (а многие исследователи так считают наверняка) нашему герою дед Микеле (вполне можно допустить, что он покинул университет из-за процветших там ересей), хотя не исключено более позднее воздействие доминиканцев Альберта и Фомы, так как именно в доминиканский орден, где те почитались непререкаемейшими авторитетами, Джироламо и вступил. Так или иначе, он навсегда останется верен аристотелизму в той его форме, в которой его отлил великий Аквинат.

Также исследователи отмечают в сочинениях Савонаролы влияние оригинального религиозного мыслителя из Калабрии, блаженного Иоахима Флорского (XII век), буквально балансировавшего на грани ереси, но в итоге все же признанного Блаженным. Он занимался согласованием Ветхого и Нового Заветов и апокалиптикой, приведшей его к созданию своеобразной философии истории, которую он разделял на три периода: Отца – Ветхий Завет, Сына – Новый Завет и Святого Духа – в 1260 году, когда состоится «страшный суд над выродившейся Церковью и развращенным миром» и наступит пакибытие («Согласование Ветхого и Нового Заветов». Кн. 4. Ч. 1. Гл. 45)[19].

Познакомил ли внука с апокалиптическими трудами Блаженного Иоахима суровый дед Микеле, или же Джироламо сам добрался до них своим пытливым умом, однако идея «очищения Церкви», за которую он фактически положил жизнь, была не чужда ему еще в ранние годы, до монашеского пострига, что будет видно из его самого раннего стихотворения, носящего к тому же самый что ни на есть апокалиптический характер, – «На погибель мира». Также Микеле наставлял внука в Священном Писании, разумеется, не только для спасения души, но и с прицелом на получение университетского образования. Не будем забывать, что в те времена все европейские университеты фактически находились в руках и под контролем Церкви, что, как уже знает читатель, не препятствовало произрастанию в них ересей, а также других протестных движений, ну а развеселая, и посему отнюдь не христианская жизнь средневековых студентов широко известна всем. Что до медицины, то теоретическую часть Микеле преподавал внуку по Гиппократу, Галену и Авиценне, но куда более ценны были его практические наблюдения и советы, которыми он делился с внуком. Впрочем, как человек эпохи Возрождения, младой Савонарола обучался не только философии, медицине и иным серьезным наукам, но и живописи, музыке, стихосложению и т. п.