Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида - Страница 44

Я помню день, когда мама и папа привезли Нико из роддома. Мама говорит, что я этого не помню, ведь мне было два года, и мозг ещё не мог запоминать, но я клянусь, я помню. Мама принесла его домой в переноске, и он был такой крошечный. Я не могла поверить, какой он крошечный! Даже меньше моих кукол.

Я спросила, можно ли его подержать, и мама сказала да, если буду очень осторожна. Я села на диван, мама положила его мне на колени и сказала, что нужно поддерживать голову. Я поддерживала. Он выглядел очень довольным, хотя больше походил на старичка. Потом я вложила палец ему в маленький ротик, и он пососал его. Я сказала: «Я люблю тебя, Нико».

Я буду скучать по брату, который был моим соседом по комнате.

Глава 61.

Сегодня день переезда.

У папы большой грузовик, и он в основном всё перевозит с парой своих друзей–работников. Мама всё время кричит, что он вот–вот повредит спину, и просит быть осторожнее. Он отвечает, что «нет, не повредит», он ведь ни разу не пострадал, так что я не понимаю, почему она так переживает. Кажется, он тоже считает это глупостью, но обычно успокаивает ее, когда мама начинает волноваться.

Моя мама – очень хорошая. Она из тех, кто, если ты вечером вдруг вспоминаешь, что завтра в школу нужно принести поднос с рисовыми хлопьями, а уже почти время спать, – пойдёт в магазин, купит всё необходимое, сделает их сама и проследит, чтобы всё было готово к утру. (Недавно так было с Нико, так что я точно знаю, что это правда.) Она просто обычная, хорошая мама, которая любит нас и заботится о нас.

Но папа другой.

Мой папа, по сути, умеет всё. Мама могла бы пойти и купить всё для рисовых хлопьев. Но если бы я сказала папе, что мне нужны рисовые хлопья, например, из Китая, он бы их достал. Не знаю как, но к завтрашнему дню они бы уже стояли у нас дома.

А ещё он водит большой грузовик и раньше разрешал мне сидеть рядом спереди, но потом мама узнала и рассердилась. Теперь он не разрешает, потому что говорит, что мама очень умная, и, если она считает это небезопасным, значит, так и есть.

Моя комната в новом доме большая – примерно вдвое больше той, которую мы делили с Нико. Папа сказал, что я могу выбрать первой, потому что я старшая, и я выбрала угловую. Там много окон, и я могу смотреть в них, когда читаю.

Но прямо посреди распаковки книг я начинаю плакать.

Я слишком много плачу – все так говорят. Но я ничего не могу с собой поделать. Когда мне грустно, я плачу. И не понимаю, почему другие не делают того же. Даже Нико теперь почти не плачет.

Папа проходит мимо моей комнаты, пока я сижу на кровати, уткнувшись лицом в ладони. Он сразу ставит коробку на пол и садится рядом.

– Что случилось, малышка? Почему ты грустишь? – спрашивает он.

Я поднимаю глаза. Я почти одного роста с мамой, но папа намного выше нас обеих. Когда он приходит за мной в школу, другие девочки шепчутся, что он красивый. Говорят, даже мама Инары в него влюблена. Но я так о нём не думаю.

– Я хочу вернуться домой, – говорю я.

Он хмурится.

– Но теперь это и есть наш дом. И гораздо лучший дом.

– Я ненавижу его.

– Ада, ты не это имеешь в виду.

Он выглядит таким расстроенным, что я не решаюсь сказать, что имею это в виду. Если бы я могла щёлкнуть пальцами и снова оказаться в нашей маленькой квартирке, я бы сделала это не раздумывая.

– Вот что я тебе скажу, – говорит он после паузы. – Дай нашему новому дому шанс. И если через год ты всё ещё будешь против, мы переедем обратно.

– Нет, не переедем.

– Переедем! Я даю тебе слово.

– Мама нам этого не разрешит.

Он подмигивает и говорит по–итальянски:

– Значит, всё равно это сделаем.

Я ему не верю, но от его слов становится легче. Может, он и прав – через год всё изменится. Может быть, к тому времени мне здесь и правда понравится.

Глава 62.

Шаг 2: Пытаться вписаться в новую обстановку – плохо

Я никогда раньше не была новенькой.

Мне всегда было жалко тех, кто стоит перед классом, неловко мнётся и рассказывает всем о себе. А теперь вот я сама – та самая «новенькая». Стою перед полным классом пятиклассников в колючем, неудобном розовом платье, которое выбрала мама. В универмаге было белое, лёгкое, воздушное платье – то, которое я хотела, – но мама никогда не разрешает мне носить белое. Никогда. Поэтому теперь я стою в розовом и не знаю, что сказать.

– Давай, Ада, – подбадривает меня учительница, миссис Ратнер. – Расскажи немного о себе.

Мне сразу не нравится миссис Ратнер. Моя прежняя учительница, мисс Маркус, была молодой, с красивыми фиолетовыми очками и каждую пятницу приносила нам конфеты. А миссис Ратнер, кажется, живёт уже миллион лет, и мышцы, отвечающие за улыбку, у неё, видимо, давно не работают.

– Меня зовут Ада, – начинаю я, – и я из Нью–Йорка.

Я бросаю взгляд на миссис Ратнер, проверяя, можно ли на этом закончить. Нельзя.

– Я люблю читать, – добавляю. – И раньше занималась балетом.

Я не стояла у балетного станка с девяти лет, но надеюсь, что этого достаточно. Но нет, недостаточно.

– Мой любимый предмет – английский, – продолжаю я. – А мой папа итальянец, поэтому я говорю и по–итальянски.

– У кого–нибудь есть вопросы к Аде? – спрашивает миссис Ратнер.

Рука взлетает в воздух.

– Если твой папа инопланетянин, он зелёный?

– Он не инопланетянин. Он итальянец.

– Ты сказала «инопланетянин».

Я не знаю, что ответить. Но уже поднимается другая рука:

– Если вы итальянцы, почему твой любимый предмет – английский?

– Мой папа итальянец, – объясняю я. – А я отсюда.

– Нет, ты не местная, – заявляет третий ребёнок. – Ты же только что переехала. Как ты можешь быть местной?

– Я из Нью–Йорка, – говорю я. – А мы ведь всё ещё в штате Нью–Йорк.

– Это не одно и то же, – бурчит первый.

Миссис Ратнер разрешает детям задавать мне вопросы ещё несколько минут. Некоторые нормальные – вроде «Какой у тебя любимый фильм?» или «Какой сериал ты смотришь?». Но большинство странные: почему я ношу носки с платьем, видела ли я когда–нибудь инопланетян, и правда ли, что мой папа – один из них.

Когда я наконец присаживаюсь на своё место, мальчик за соседней партой пристально смотрит на меня. Это раздражает, и я спрашиваю:

– Что?

Он улыбается и говорит:

– Если ты инопланетянка, то ты самая красивая инопланетянка, которую я когда–либо видел.

Я не успеваю ничего ответить – миссис Ратнер просит нас замолчать, и разговор обрывается.

Когда наступает время обеда, этот мальчик – оказывается, его зовут Гейб – идёт за мной в столовую. Я скорее иду за всеми, потому что не знаю, куда идти, но он почему–то всё время оказывается прямо позади.

– Привет, Ада, – говорит он. – Я Гейб.

– Привет, – отвечаю я.

Когда я училась в детском саду и в первом классе, все дети были примерно одного роста. Но теперь, в пятом, некоторые намного выше других. Например, Гейб – он буквально возвышается надо мной.

– Ну как тебе школа? – спрашивает он.

Мне она совсем не нравится, но я не хочу показаться грубой, поэтому просто пожимаю плечами:

– Нормально.

– А почему вы вообще переехали?

– Родители говорят, что это хорошее место для воспитания детей. Или что–то вроде того.

Глаза Гейба округляются.

– Ты знала, что несколько лет назад здесь пропал мальчик? Просто однажды он был, а потом – пропал.

У меня по спине пробегает холодок.

– Из нашей школы?

– Нет, из соседнего района. Но мы были в одном летнем лагере. Его звали Брейден Ланди. Он классно стрелял из лука, но я плавал лучше, – добавляет он, будто это важно. – И вот однажды он просто не вернулся из школы. Никто не знает, что с ним случилось.

Я вспоминаю, как мама однажды сказала папе: «Обычно это кто–то из семьи».