Моя космонавтика и другие истории - Каганов Леонид "Lleo" - Страница 2

– Двадцать, я ровно отсчитал, не пересчитывай, – сказал Генка. – Ты, Леша, в нужное время попал.

Я с изумлением смотрел на него.

– Сейчас мы тебя пострижем, – сказал он, – и завтра поедешь в институт на Балаклавке. Я там еще никогда не был. Скажешь, в отдел Сергея Лавровича Щукина. Тебе сделают процедуру, исследование. Только не снимай с лица медицинскую маску. Все. А дальше к ним буду ездить я сам. На проходной покажешь это.

Генка протянул мне гербовую бумагу, похожую на школьную грамоту. В центре был крупно распечатан кьюар-код. Прямо на нем стояла печать с гербом и размашистая подпись. Сверху значилось «Самохин Геннадий Иванович», а в заголовке золотыми буквами было напечатано загадочное «ГУПФСБ УСБ ТСП/ИП УДП».

– Что такое УСБ? – спросил я.

Генка посмотрел на меня с сожалением.

– Управление собственной безопасности.

– А что такое УДП?

– Управление делами президента. Никогда не задавай таких вопросов. Понял?

– Да.

– Не да, а так точно. Так точно – или никак нет. Веди себя гордо, спину выпрями. Говори мало, слушай много. Всех называй вежливо по имени-отчеству. Но таким тоном, будто мысленно добавляешь «сука ты такая». У нас так принято. Понял?

– Так точно.

– Вопросы есть?

– А чего ты сам не едешь? – Я сел на корточки и принялся собирать доллары в коробку.

– Я боюсь. А ты не бойся. Мое ведомство не посылает своих майоров туда, где опасно. Но мне нахер не нужны эксперименты на мозге. А у тебя, Леша, мозга нет, тебе нужны деньги. Если все сделаешь правильно, деньги можешь не возвращать. Хотя… Или ладно, я еще подумаю. Все понятно?

– Так точно, Геннадий Иванович, сука ты такая…

– Во! – обрадовался Генка и хлопнул меня по плечу. – И спину держи прямо – ты больше не информатик, ты майор! Коробку отдай мне пока. Заедешь за ней послезавтра, пусть мотивирует.

В метро по дороге на Балаклавку я гуглил Сергея Лавровича Щукина, но нашел только одну лекцию на ютубе, загруженную пятнадцать лет назад. Молодой преподаватель с курчавыми волосами читал в обшарпанной аудитории курс студентам, сидевшим где-то за кадром.

«Маклиновская концепция, – говорил он буднично, – выделяет рептильный мозг, лимбический и неокортекс. Это три этажа, которые природа миллионы лет достраивала один над другим. Чтоб вы понимали, конструктор изобрел велосипед. Потом добавил мотор – и получился мотоцикл. Потом добавил еще колес, крышу над головой, магнитолу – получился автомобиль. Но колеса и мотор никуда не делись. Древний мозг хорошо работал у рептилий: в нем все инстинкты, необходимые для выживания. У человека он тоже продолжает работать, но передает сигналы на верхний этаж. В рамках нашего курса нас интересуют даже не рефлексы, а речь. Принцип здесь тот же: речь человека возникла не в один день. У рептильного мозга тоже был свой язык: лягушки квакают… Что вы сказали? – Лектор уставился куда-то поверх камеры. – Да, не рептилии, земноводные, но рептильный мозг такой же. Лягушки квакают. Что это значит – ква? Это может быть крик боли, предупреждение об опасности, приглашение к спариванию – но это уже язык, обмен информацией. Дальше эволюция языка надстраивалась на этом движке. Когда собака издает звуки, она выражает боль, радость, преданность, угрозу – у нее уже не рептильный, а более сложный лимбический язык. И когда наши пещерные предки учились говорить, их первые слова выражали самые простые мысли и чувства. Примитивные, но честные. Собака не умеет хитрить в языке. Она может хитрить в поведении – притворяться атакующей. Но даже в игре собака не сможет изобразить звук реальной атаки или боли. Все метафоры и маскировки смыслов – это наша надстройка неокортекса. Пещерные люди не могли сказать: „Я вас услышал“ – в нашем современном смысле. Рептильный мозг сообщает: „Мне неприятно“. Лимбический добавляет: „Неприятно, отвали от меня“. А неокортекс расширяет смысл: „Мне неприятно, отвали, я тебя слушал некоторое время, и это максимум, чего ты заслуживаешь“. Но вместо этого мозг произносит: „Я тебя услышал“. А мы безошибочно считываем „отвали“, понимая, что это и есть цель высказывания. Но даже самый совершенный компьютер в мире – мозг собеседника – не всегда способен услышать цель высказывания. Тем более что неокортекс часто считает ее неприемлемой и прячет даже от самого себя. Чтоб вы понимали, – лектор сделал многозначительную паузу, – если бы мне удалось отключить речевые зоны от неокортекса и подключить их напрямую к глубинному мозгу, я бы оказался в мире первобытных людей и слышал не то, что мне сказал ваш неокортекс, а то, что хотел сказать лимбический мозг, а если повезет – то даже рептильный. Я бы слышал напрямую цель высказывания: те эмоции, тот запускающий импульс, который заставил ваше тело открыть рот и напрячь гортань, чтобы издать какие-то звуки, не нужные ни для чего другого…»

Институт на Балаклавке оказался не учебным, как я почему-то решил. Пятиэтажное бетонное здание с редкими окнами напоминало телефонную станцию советских времен, окруженную высоченным забором с многослойной колючей проволокой. В будке у ворот меня остановил дежурный, спросил, по какому я делу, и пропустил к крыльцу. За дверьми на рамке детектора охрана полистала паспорт и пустила к отделу пропусков, где за стеклом сидел военный с таким же цепким взглядом, как у Генки. Он долго листал Генкин паспорт взад-вперед, словно надеялся увидеть важную зацепку на пустых страницах. Потом долго рассматривал бумагу с кьюар-кодом, переводя взгляд с него на мое лицо, будто сверяя. Маску снять он, впрочем, не попросил. Я чувствовал, как по голове и шее ползут вниз ледяные струйки пота, хотя, наверно, это просто сквозняк гулял по непривычно выбритому затылку.

– Проходите, Геннадий Иванович, – сказал наконец военный, протягивая мои документы, а также зеленую пластиковую карту. – Пропуск на выходе вернете мне.

На турникетах проверили документы в последний раз и велели ждать. Кьюар-код так никто и не читал.

Вскоре за мной поднялся сам Щукин – я сразу узнал его по кучерявой шевелюре, хотя она теперь была пострижена, сам он сильно раздался в теле, а лицо растолстело и обвисло.

– Следуйте за мной, Геннадий Иванович, – сказал он и повел меня на подвальный этаж. – Вы завтракали?

– Никак нет. Чай пил.

– Ну я же говорил вашим: не завтракать.

Мы пришли в странную комнату – она напоминала балетный репетиционный зал у Даши в театре, только вместо зеркала во всю стену тянулось зеркальное стекло. За стеклом была другая комната. В ней на железном стуле сидел свирепого вида восточный человек – его лицо до середины заросло черной бородой, он был голый по пояс, в лиловых царапинах, а его руки и ноги были пристегнуты наручниками к стулу. За его спиной стояли двое плечистых парней в камуфляже, а третий сидел перед ним в кресле. В нашу сторону они не смотрели. Звук шел не через стекло, а из плоского динамика рядом.

– Кто тебе передал капсюли? – сухо спрашивали бородача.

– Мне страшно, – отвечал бородач густым голосом почти без акцента. – Я не сломаюсь.

– Где ты взял капсюли?

– Вы проклятые шакалы. Мои братья отомстят.

Один из стоявших с силой воткнул бородачу под мышку черную рукоятку. Раздался электрический треск, бородач скрючился от боли и застонал.

– Кто дал тебе капсюли? – спокойно повторил сидящий перед ним.

– Мне больно, – произнес бородач с багровым лицом, пытаясь вдохнуть. – Я боюсь… – Он снова попытался сделать вздох, покрутил головой и посмотрел, казалось, прямо на меня. – Я боюсь, что Аллаха не существует.

Я так и стоял с открытым ртом. Щукин задернул плотную занавеску на стекле и выключил динамик.

– Вот как вам это, Геннадий Иванович? – спросил он с вызовом. – Я вам специально решил показать.

Я молчал.

– Можете разговаривать, оттуда нас не видно и не слышно. Там идет своя работа, у нас своя.

Я молчал.