Моя космонавтика и другие истории - Каганов Леонид "Lleo" - Страница 5

Я поехал домой. Уже в метро мне брякнулось сообщение от Марка Константиновича – длиннющее, абсурдное, бессвязное, полное гнева, самовосхваления и проклятий. Но я догадался скопировать его в переводчик Google, перевел на японский, и там оказалась всего одна строчка из пары десятков загадочных иероглифов. Я перевел их снова на русский и прочел лаконичное: «После того что произойдет, мы не сможем трудиться. Напишите заявление о свободной воле». Смысл был вполне понятен.

К вечеру Даша прислала несколько сообщений в мессенджер, но читать я их боялся, а отвечать – тем более. Я порылся в нашей старой переписке и выбрал несколько своих сообщений, что сейчас казались мне самыми понятными: «я тебя люблю», «скучаю», «все норм, как ты?» – и решил посылать их ей каждый день в случайном порядке. А дальше будет видно.

Жизнь рушилась по всем фронтам. И я вдруг понял, что завтра во что бы то ни стало обязательно с самого утра поеду на Балаклавку – даже не к девяти, к семи. Я еще не понимал, что буду там делать: просить вернуть все как было, спрашивать совета, как жить дальше, или что вообще? Но спасти от проблем могла теперь только Балаклавка. Я ошибался.

К семи на Балаклавку я не приехал – проспал. Примчался туда лишь к десяти. Проблемы теперь окружали со всех сторон – я даже в автобусе умудрился получить по морде. Налегая на двери, у выхода дремал неопрятного вида мужик, разящий перегаром, а я всего лишь спросил, собирается ли он выходить на следующей. Мои слова произвели шокирующее впечатление: он разом проснулся, глаза его налились кровью, и он ударил меня в лицо, чуть сам не упав. Было не больно, но обидно. Я тоже его ударил в ответ, но нас разняли.

Над Балаклавкой стоял странный запах горящего торфяника. Улица перед зданием была забита пожарными машинами и каретами скорой помощи, но больше всего было полицейских машин – штук шесть и фургон.

– Что здесь происходит? – спросил я у полицейского.

– Нет, тебе нельзя! – ответил он.

Но я уже сам все увидел. Железных ворот не было – они валялись на земле. Будки проходной тоже не было – ее словно срубило вместе с воротами. На крыльце стояло что-то вроде нижней части грузовика: обугленная рама и останки колес. Больше ничего от грузовика не было. А вот дальше, за крыльцом, ничего не было вообще: огромная, в два этажа черная пещера, откуда густо валил дым и вырывались языки пламени – словно здание превратилось в исполинский камин. Вокруг суетились пожарные.

– Пошел вон! – сказал мне полицейский. – Не смей разглядывать!

И он указал рукой туда, где на почтительном расстоянии толпились зеваки. Я подошел к ним. Почти все они снимали видео.

– Я такое очень люблю! – доверительно сообщил мне пожилой господин в кепке, он один стоял без смартфона. – Обычно мне это показывают по телевизору, а тут своими глазами. Вот как мне повезло!

– Я очень боюсь за своего ребенка, сюда может что-то упасть, – жаловалась ему девушка с детской коляской, продолжая снимать. – Но уйти не могу, вдруг трупы понесут?

– Хочу, чтобы меня показали по телевизору, – сообщил ей господин в кепке.

– Вы все не слышали взрыва, я одна все слышала! – взволнованно говорила им стройная девушка. Она зябко переминалась с ноги на ногу в домашних тапочках и халате, стараясь при этом, чтобы телефон в вытянутой руке не качался. Она то кивала на жилую высотку за нашими спинами, где почти не осталось целых стекол, то вперед на черную раму грузовика. – Вы все не разбираетесь в террористах, я одна в террористах разбираюсь! – обиженно говорила она. – Ах, как плохо все случилось: знать бы заранее, что едет «Газель» со взрывчаткой, я бы всю ночь тут дежурила и сняла момент, как она прорывается и бабахает! Заработала бы миллионы просмотров, все бы меня полюбили и похвалили!

– Падает, падает! – вдруг оживилась группа подростков, поднимая телефоны повыше.

Где-то внутри исполинского камина сверху откололась здоровенная плита перекрытия и теперь опускалась в топку, словно в замедленной съемке. Земля под ногами дрогнула, раздался гул, и от здания во все стороны повалили столбы пыли.

– Боюсь за ребенка, – повторила женщина и решительно покатила коляску прочь.

– Хочу, чтобы оно рухнуло совсем! – пожаловалась девочка-подросток, ни к кому не обращаясь. – Стою и жду, надеюсь. Там люди гибнут, их надо жалеть, но мне их ни капельки не жалко. Ведь я и мои друзья в безопасности. А незнакомых людей и так слишком много.

– Пожарные делают все неправильно, – возразил паренек ее возраста. – Я очень крутой эксперт по пожарам и пожарным машинам.

– Нельзя разглядывать и снимать! – закричал издалека полицейский и шагнул к нам, на ходу вскидывая руку, словно пытаясь загородить всем камеры, но выглядело это как фашистское приветствие. – Мне нельзя, чтоб вы разглядывали и снимали!

Вернувшись домой, я просто упал спать: организм словно выключился от всего пережитого. Разбудил меня телефонный звонок.

– Парамонов? – раздалось в трубке. – Это Галина, одноклассница, меня распирает от новостей!

– Галка? – удивился я. – Староста?

– Ты тоже не молодеешь, тебе тоже тридцать семь, – сердито ответила она. – Не перебивай и не мешай мне наслаждаться моментом! Ты помнишь Гену Самохина?

– Так точно, – растерялся я.

– Погиб сегодня! – Она выдержала паузу. – Дом рухнул на юге Москвы! Ну как тебе?! Не ждал такого?! Но не бойся, нам переживать не о чем! Он умер не потому, что все умрут, а потому что сам виноват – пошел в опасный дом. А я хожу в безопасные дома, поэтому не умру! – Она трещала без умолку. – Я такая догадливая! Мне сообщила Машка, но Машка не догадалась почитать новости, а я догадалась: везде только и пишут про этот взрыв бытового газа на Балаклавке, там столько людей погибло! Но самую главную новость ты сейчас узнаешь от меня: похороны послезавтра, военный морг в Красногорске.

– Послезавтра? – переспросил я растерянно.

– Вот и я воодушевилась! – ответила Галка. – Ты не знаешь телефон Вахоткина и Панюшкиной? Я хочу первой пригласить всех, чтобы чувствовать себя на похоронах центральной фигурой!

– Не знаю.

– Ну и дурак, – вежливо ответила Галка и отключилась.

Прощаться с Генкой пришло совсем мало народа. Из одноклассников были только Галка, Вахоткин и Светка. Светка приехала с высоким негром по имени Хамон, по-русски он не говорил. Она все время обнимала его, словно боясь, что он убежит. Чуть поодаль был юный парнишка, немного похожий на меня в шестнадцать, а с ним немолодая женщина. Отдельной группой у дверей морга курили четверо военных – коллеги Генки, а с ними Лизавета. Лизавета плакала, военные утешали ее.

– Как же теперь я? – говорила Лизавета. – Я дорогая породистая женщина. – Она бросила взгляд на парнишку. – Зачем ему сын? У него была я. Вдруг они отхапают дом?

Вахоткин потрогал меня за плечо, вздохнул и трагически произнес:

– Хочу поскорее выпить.

Я на всякий случай кивнул, и Вахоткин обратился с теми же словами к Галке.

– Я знаю расписание похорон даже лучше, чем те, кто его составляли, – ответила она, бросив взгляд на часы.

– Обзавидуйтесь, с кем я теперь живу, – сказала Светка и крепче обняла спутника. – Хамон – француз и негр!

В церкви было сумрачно и пахло почти как на Балаклавке, только к дыму добавили что-то сладкое. Военные коллеги помогли установить гроб, но крышку открывать не стали. Вышел священник – немолодой, поджарый, чернобородый, с пронзительными и мудрыми глазами. Оглядел собравшихся.

– Теперь-то что, – густо произнес он. – Раньше надо было в церковь ходить. – Помолчал и добавил: – Я не должен так думать, это грех.

Раздали свечи и началось отпевание. Я никогда раньше не был на отпевании, но здесь оно выглядело жутковато. Священник не говорил и даже не пел – словно читал хип-хоп. Делал он это спокойно и деловито, словно занимался этой работой всю жизнь. Думаю, в церкви при кладбище так оно и было. Голос его был красив и мощен, он взлетал к потолку, а величественное эхо размазывало звук среди колонн, икон и фресок. Он произносил фразы в чарующем ритме: то быстро проборматывал длинные абзацы, словно на ускоренной перемотке, то вдруг выбирал какое-то слово, разбирал его на слоги и неторопливо, словно белье после стирки, начинал развешивать по нотным линейкам – пронзительным и чистым. Он повышал тон и понижал тон, уходил в басы и взлетал в сопрано, словно расставлял в своей песне вопросительные знаки и паузы.