Моя космонавтика и другие истории - Каганов Леонид "Lleo" - Страница 8

– Тишка! – укоризненно крикнула Вера, открыла глаза и села.

Тишка юркнул под кровать. Остатки сна испарились, и разом стихли колокола. На одеяле расползались капли крови, и было больно. Но и это не портило весеннего настроения. Вера открыла старую хлебницу на комоде, давно служившую аптечкой, промыла царапину карболкой и смазала зеленкой, но кровь продолжала капать. Пластырь оказался только перцовый. Подложить бы кусок марли, что ли, но марля – вещь дефицитная. В туалете лежали газеты, нарезанные квадратами, но это не стерильно. Вера сорвала вчерашний листок отрывного календаря, а за ним и сегодняшний – уж он точно остался чистым внутри стопки: ни амеб, ни грибков, ни спор механической нематоды, ни прочей гадости сюда насыпаться не могло. Да и типографского свинца минимум: листок оказался не черный, а красный: «22 апреля – 155 лет со дня рождения В. И. Ленина»

– Как все удачно складывается! – улыбнулась Вера, накрыла листком ранку, наклеила поверх пластырь и распахнула шторы.

Закружилось облако пылинок, комната наполнилась апрельским светом – ярким, как хирургическая лампа, острым, как скальпель, и полным надежд. Стоя у окна, Вера чуть согнула ноги и прислонилась голыми коленками к батарее, как любила. Батарея грела и пульсировала. По улице уже вовсю шагали прохожие с портфелями и пионеры с ранцами, к открытию гастронома выстроилась очередь, и Вера вспомнила, что нет ни хлеба, ни молока, ни мотыля для Тишки. По всей улице сегодня трепыхались флаги, над куполом церкви тоже алело праздничное знамя. На самом куполе грелись в утреннем солнце большие жирные скаты, от этого купол выглядел камуфляжным и чем-то напоминал пузатый хохломской чайник – золото с черным.

– Красота! – снова повторила Вера и включила радио.

Тишка вылез из-под кровати как ни в чем ни бывало и терся о ноги хозяйки спинными пузырями. Вера насыпала ему в миску опилок и сухого гематогена. Тишка укоризненно посмотрел на нее всеми своими глазами, но высунул хоботок и принялся жадно всасывать лакомство. По радио рапортовали про битву за урожай в тяжелых условиях инфильтрации. Скоро должен был позвонить Эрик.

Вера пошла в ванную, но из душевой лейки опять наросли до самого пола черные скользкие нитки – извивались как ресницы и не пропускали воду. Вера их оборвала как могла и даже поскребла по душевой лейке рукоятью зубной щетки, но вода сегодня все равно шла тонюсенькой струйкой, холодной и ржавой. Вера вернулась на кухню, нашла в холодильнике сковородку и два яйца. Одно оказалось свежим, она вылила его на сковороду поверх вчерашней картошки. А вот второе механизировалось: под ножом хрустнули молодые шестеренки, кухня наполнилась густым запахом солидола и горелого пенопласта. Вера кинула яйцо в ведро, и в этот миг зазвонил телефон – резко, с короткими паузами, по-междугородному. Сперва шли щелчки. Затем телефонистка раздраженно произнесла: «Жур-жур-бург, звонок примете? Соединяю!»

– Здравствуй, Эрик! – сказала Вера. – Как ты, милый? Ты сегодня раньше обычного. У нас уже совсем весна. Я очень по тебе скучаю. А ты?

Трубка молчала.

– Эрик, милый, – повторила Вера. – Как прошел твой день? У меня все по-прежнему. Работы много: то травма, то прорыв, всех везут к нам, а лекарств нет. А Тишка сегодня…

– …слышишь? – взволнованно донеслось из трубки. – Верочка! Слышишь меня?

– Да, милый!

– Верочка, все получилось! Начался весенний дрейф! В этом году идет всего один транспорт, мест не было вообще! Но кто-то в последний момент отказался, и мне удалось его поймать!

– Кого, милый? – удивилась Вера.

– Не перебивай, связь может оборваться в любую минуту! У тебя есть чем записать? Запиши! Пятигорск! Ты должна за сутки добраться до Пятигорска. Это реально. У вас еще что-то туда ездит – поезда, автобусы, гравипланы, не знаю, договорись с таксистами, выгреби все, что осталось в моем секретере. Шесть утра, завтра! Записываешь? Вокзальная площадь Пятигорска, с нее полетит оранжевый тобус. Мне сказали, он оранжевый. У тебя выкуплено место, просто назовешь фамилию… Ты слышишь?! Вера, почему ты молчишь?!

– Милый, а потом что? – спросила Вера.

– И все! Только доберись до Пятигорска к старту, они не станут ждать опоздавших! Они поднимут тобус и выгрузят вас на летающий остров, выберут самый устойчивый, местные все знают, с вами полетит кто-то из проводников, он расскажет, вас пристегнут, выдадут плащи, спальные мешки…

– Это будет законно? – спросила Вера.

Трубка помолчала.

– Ты не можешь говорить? – догадался Эрик. – Кто-то стоит рядом и нас подслушивает? Ты в опасности?

– Нет, милый, у меня все хорошо.

– Тогда что это значит? Мы так долго ждали этого! Я набрал долгов, выкупил билет на аукционе! Конечно законно! За такие деньги у них все улажено с милицией, с КПП. Они же взлетают прямо с центральной площади, наверняка и горком в доле, может, даже кто-то из секретарей летит. Это не телефонный разговор, переберись через разломы, потом наконец обо всем поговорим! Я тебя встречу. И Кузнецовы, и Маринка с мужем! Все тебя ждут! Верочка? Ты слышишь? Почему ты молчишь?

– Но там занавес…

– Верочка! Вы пойдете над облаками! Там желейный занавес![1] Желейный! Это же дрейф, огромные летающие острова спокойно проходят! Вы просто на полминуты задержите дыхание, вам скажут когда. И пройдете как скальпель через агар-агар! Как в мармелад лицом! Это несколько секунд, потом просто отряхнете одежду! Мы все через это прошли, выглядит страшно, а на самом деле даже интересно! Главное – никаких вещей с собой, это их требование, вам все выдадут.

– А фотографию мамы?

– Фотографию возьми, – смягчился Эрик, – сунешь под кофту. Сколько в ней того серебра, три атома… Можешь записную книжку мою взять или хотя бы страницы с формулами. Хотя я почти все восстановил, не надо, не рискуй. Ничего не бери! Главное – никакого металла, никаких часов, сережек, пуговиц. И мы наконец увидимся! Господи, как я мечтаю тебя обнять!

– Я тебя тоже люблю, Эрик, – улыбнулась Вера. – У меня сгорела яичница, и мне пора на работу.

– Поезжай первым делом на вокзал, может, в кассах есть что-то на Пятигорск, может, самолет до Минеральных Вод, может, электричка, а там местные таксисты…

– Хорошо, дорогой, я подумаю, – кивнула Вера. – С праздником. Удачного тебе дня.

Вера подошла к окну и немного постояла, уткнувшись коленками в батарею. Левой коленке было холодно, правой горячо. Вера посмотрела на батарею – крайняя чугунная секция немного опухла и отекла. Белые хлопья краски осыпались и лежали на полу кучей грязной муки, с распухшего чугуна сочилась черная слизь. Вера приложила ладонь и тут же отдернула – в этом месте батарея была огненной. Намочив полотенце в соленой воде, Вера бережно укутала распухшую секцию. А потом собралась с мыслями, надела красный берет, взяла мусорное ведро и вышла во двор.

Здесь было ярко, но промозгло – небо потихоньку затягивалось серыми тучами. Вера дошла до детской площадки в поисках баков, а они все оказались в старом котловане: сгрудившись у лужи на глинистом дне, торопливо рвали что-то, похожее на хобот с присосками. Казалось, хобот подергивается, но, может, просто казалось. Увидев ведро, пара бачков оторвалась от стаи и проворно выбралась из котлована. Они сели перед Верой, распахнули бездонные пасти и сами стали похожи на черные ведра, заросшие изнутри зубами. Вера высыпала каждому по половине ведра, бачки тут же захлопнулись, стали похожи на толстые кляксы и принялись урчать, перемалывая органику и неорганику. Из котлована выбрался еще один и увязался за Верой, норовя цапнуть за пальто. Пришлось на него шикнуть и замахнуться ведром. Бачок отстал. Хотелось спрятать ведро во дворе и сразу пойти к автобусу, а забрать после работы. Но либо сгрызут бачки, либо сопрут соседи. Пришлось занести домой.

Пассажиры на остановке кутались, курили и негромко переругивались. Вера глядела в сереющее небо и улыбалась свежести и весеннему ветру, который пытался забраться под плащ. В небе кружили электроскаты. Над крышами многоэтажек важно проплыл в направлении объездной рекламный медузоид с привязанным под брюхом алым транспарантом. Транспарант рвало и бултыхало высотными ветрами, что там написано – Вера прочесть не смогла, но, судя по золотым кистям и бахроме, что-то к празднику.