Музыка как лекарство - Левитин Дэниел - Страница 5

В десятках исследований так и не удалось воспроизвести изначальный результат[36]. Выяснилось только то, что не Моцарт делал людей умнее, а безделье тех, кто сидел в темной комнате, отупляло их. Практически любое занятие было бы равносильно прослушиванию Моцарта. Но это не помешало раскрутить целую индустрию с дисками программы раннего развития Baby Einstein, а губернатору Джорджии – запросить из бюджета 105 000 долларов на рассылку кассет и компакт-дисков с записями Моцарта родителям всех новорожденных граждан штата. Я за то, чтобы люди слушали Моцарта, но деньги лучше было бы потратить на что-то гарантированно работающее, например на программы Head Start[37] или на совершенствование системы государственных школ.

Если мы хотим доверить свое будущее здоровье музыке, нужно убедиться, что она работает если не лучше, то по крайней мере не хуже других способов лечения. Если мы хотим, чтобы страховые компании тратили деньги на музыкальные формы воздействия, необходимо доказать им – научными методами, – что пациентам не станет хуже и это не приведет к лишним тратам в дальнейшем.

В то же время нам нужно оберегать независимость наших личных вкусов и склонностей, а также ощущение чуда. Выбор правильной музыки для удовольствия или для лечения никогда не будет универсальным решением. Даже если не брать пока в расчет терапевтическое применение, наши вкусы меняются не только в течение жизни, но порой и в течение дня. Если я только что шесть раз подряд прослушал свою любимую песню, наверное, я какое-то время не захочу слушать ее. Так что правильная музыка – та, которая подходит нам в данное время в данных обстоятельствах.

Передовые ученые в нашей области учатся задавать вопросы непредвзято и прислушиваться к участникам экспериментов, чтобы лучше обосновывать проводимые нами исследования и осмысливать полученные результаты. Из взаимодействия музыки, нашего настроения, нашего здоровья и биологии нашего мозга мы извлекаем все больше подсказок о том, как это все работает. Книга, которую вы держите в руках, покажет вам, что мы знаем, как это можно объяснить и как мы можем использовать потенциал музыки для лечения и предотвращения болезней, в первую очередь для облегчения боли и для того, чтобы с надеждой смотреть в будущее и воспринимать жизнь по-другому.

Глава 2

Если б у меня был мозг[38]

Мозг – самый сложный биологический агрегат из всех, что мы знаем. Его восемьдесят миллиардов нейронов – нервных клеток – сообщаются друг с другом, образуя триллионы связей. Из этих связей и возникает совокупность нашего чувственного опыта – все наши мысли, желания, убеждения, наши эмоции, перепады настроения, воспоминания, даже частота наших сердечных сокращений и содержимое наших снов. Как же этому забавному на вид полуторакилограммовому клубку нервных проводов и кровеносных сосудов удается все это проделывать, а также оркестровать сложное взаимодействие между эмоциями, памятью, звуком и исцелением, которое дает музыка? И как он позволяет запоминать музыку, которая нам понравилась, составлять плейлисты и отрываться так, будто сейчас 1999 год[39]?

Наши шесть базовых чувств – осязание, обоняние, зрение, слух, вкус и равновесие – создают психические репрезентации, сенсорные карты окружающей среды (менее известны дополнительные семнадцать чувств, отслеживающие наши внутренние состояния, такие как голод, хроноцепция (восприятие времени), бароцепция (ощущение кровяного давления) и тому подобные). Все происходящее вокруг – шелест листьев на ветру, красный хвост летящего в небе сарыча, вонь защитной струи скунса – улавливается сенсорными рецепторами. Они, в свою очередь, отправляют электрические сигналы в различные области нашего мозга, где специализированные нейронные сети обрабатывают и интерпретируют характеристики входящей информации. В зрении, например, одна нейронная сеть определяет форму объекта, другая – цвет, третья – пространственное положение. Затем, на дальнейших стадиях обработки, выходные данные от этих сетей объединяются и мы получаем цельное, связное представление об объекте – допустим, яблоке.

Музыкальные характеристики мозг тоже анализирует как отдельные. Ударив в барабанную перепонку, звук следует дальше в ствол мозга, затем перемещается выше, в мозжечок – структуру в основании нашей головы, изначально возникшую в рептильном мозге. Раньше мы считали, что мозжечок заведует моторикой (движениями) и внутренними часами, не более того. Теперь выясняется, что он обменивается сигналами с корой головного мозга (самым крупным его отделом, состоящим из четырех долей: затылочной, лобной, височной и теменной) и участвует в эмоциональном восприятии. От мозжечка звук – точнее, нейронное, электрохимическое его отображение – передается в подкорковую (расположенную под корой) область под названием «нижний холмик четверохолмия». Этот холмик помогает нам локализовать звук и воспринимать его высоту, отвечает за слуховое внимание и участвует в рефлексе испуга – бессознательном процессе, заставляющем нас отскочить, когда мы слышим что-то резкое и громкое. Нейронная сеть испуга соединяет звук, поступающий в ствол мозга, с двигательными центрами в мозжечке, таламусе и моторной (двигательной) коре. Осознание звука происходит, только когда сигнал добирается до коры, начав свой путь в височных долях, в так называемой слуховой коре. (Термин этот на самом деле условный, не совсем точный и принят просто для удобства: у глухих, например, в «слуховой коре» происходит обработка жестового языка. Благодаря нейропластичности мозг модифицируется, используя под требуемые задачи те участки коры, которыми располагает.)

Как только звук достигает слуховой коры, сигнал передается на ряд специализированных сетей, распознающих высоту, длительность и громкость звука. После этого агрегирующие сети на основании данных о высоте выстраивают характеристики более высокого порядка, зависящие от высоты: нейронную сеть звука (общий рисунок повышений и понижений без учета точной амплитуды), мелодию (абстрактный рисунок интервалов без учета конкретных высот) и гармонию (включая тональность, мажорную или минорную). Другие сети собирают данные о длительности и громкости и вычисляют по ним размер, темп, ритм и такт – сильную долю (момент, когда хочется отстукивать ногой или щелкнуть пальцами). В различных сочетаниях эти три элементарных свойства – высота, длительность и громкость – образуют более сложные характеристики, такие как тембр, локализация звука в пространстве и реверберация. Позже из этих разрозненных сведений складывается единая картина («позже» здесь составляет порядка 40 миллисекунд)[40]. Все это происходит молниеносно, и мы просто не успеваем осознать, что наш мозг анализировал информацию по частям. В нашем субъективном восприятии мы слышим мелодию, понимаем, что она исполняется на трубе, и, если у трубы узнаваемое звучание, мы даже догадываемся, кто играет. О том, что характеристики анализируются по отдельности, мы узнаем из данных нейровизуализации и опыта людей с повреждениями мозга[41]. У нас были пациенты, распознающие высоту тона в песне, но не улавливающие ритм, и наоборот. Были люди, страдающие «тембровой глухотой», утратившие способность различать инструменты, но которые при этом могли распознать мелодию.

Связность сигнала, то есть восприятие музыкального произведения как такового в процессе исполнения, – это не что иное, как иллюзия, однако она выполняет адаптивную функцию. Помочь избежать опасности система восприятия сможет гораздо лучше, если будет рассказывать нам о целом, а не об отдельных составляющих, то есть сообщит нам «Это рычит лев», а не обрушит на нас поток спектрально-темпоральных характеристик, чтобы мы анализировали их по одной.