Крис идет домой - West Rebecca - Страница 4

– И что же это за полк? – настаивала Китти.

Бледное лицо несчастной блестело от пота.

– Я не спрашивала, – сказала она.

– Что ж, тогда имя вашего друга…

Миссис Грей дернулась на кресле так резко и неожиданно, что кожаная сумочка слетела с ее колен и упала к моим ногам. Я подумала, что она отбросила ее нарочно, ведь именно пустота сумочки довела ее до такого унижения, и что вся эта сцена сейчас закончится тихими слезами.

Я надеялась, что Китти отпустит ее, не сильно ранив словами, и не будет возражать, если я дам немного денег. В глубине души я не сомневалась, что несуразный, нелепый эпизод с этой женщиной, словно грубое животное бившейся в ворота, открыть которые ей не хватало ума, вот-вот закончится и сменится куда более приятной сценой, где мы сыграем надлежащие роли; и в конце концов она удалится, устыдившись нашей правоты.

Она же вскрикнула:

– Но Крис болен!

Хватило секунды, чтобы осознать всю наглость этого мига, и поразительную дерзость произносить его имя, и обвинение в черствости, которое она бросила нам, обожавшим Криса и гордившимся этим, только потому, что мы не завопили от ее лживой новости, и беззастенчивый блеск негодования в ее глазах, и переход на крик, которым она показывала, что не в силах понять нашей холодности и въедливости. Я ногой оттолкнула от себя сумочку и возненавидела ее так, как богатые ненавидят бедных, норовящих, точно насекомые, вылезти из щелей, где им и место, и выставить свое уродство на свет. Голос Китти задрожал от ярости:

– Как вы смеете! Я знаю, что вы задумали. Вы прочли в Harrow Observer или где-то еще, что мой муж на фронте, и пришли сюда с этой историей, так как полагаете, что выгадаете какие-то деньги. Я читала о таких случаях в газетах. Вы забываете, что, если бы с моим мужем и впрямь что-то случилось, Военное министерство мне бы об этом сообщило. Считайте, вам очень повезло, что я не передам вас в руки полиции, – она пронзительно закричала под конец. – Пожалуйста, уходите!

– Китти! – выдохнула я.

Мне стало стыдно, что подобная сцена разворачивается только потому, что Крис на фронте, в опасности; мне захотелось выйти в сад и сидеть у пруда до тех пор, пока не исчезнет эта несчастная со своим убогим зонтиком, скверным плащом и жалкой не удавшейся аферой. Но миссис Грей, начав по детски и нарочито: «Нет, как вы…», осеклась, поняв, что ее лире не хватает грубых нот и она не может подобрать аккорды, которые другим даются так легко, так что она стала смотреть на меня открыто, терпеливо, со слезами. Таков уж дар животных и крестьян. От существ самых неприглядных щемит сердце – от старой клячи, что шарит носом у ворот, от неряхи из работного дома. От этой женщины… Я осторожно сказала:

– Китти! – и примирительно продолжила вполголоса: – Здесь какая-то ошибка. Возможно, неправильно назвали имя. Пожалуйста, расскажите нам все.

Миссис Грей подалась вперед, будто в реверансе. Она наклонилась за сумочкой. Когда выпрямилась, лицо ее порозовело от движения, а чувство собственного достоинства плескалось в невыплаканных слезах. Она сказала:

– Мне жаль, что я огорчила вас. Но когда узнаешь такие новости, преступно утаивать их от жены. Я сама замужем, и я то понимаю. Мы с мистером Болдри познакомились пятнадцать лет назад, – по голосу стало ясно, что она проговорилась. – Он был другом семьи, – этим штрихом она хотела смягчить неприятную неожиданность своего заявления. Но едва ли это ей удалось. – Мы потеряли друг друга из виду. Прошло пятнадцать лет с нашей последней встречи. Я больше не видела его, не слыхала о нем, да и не вспоминала, пока на прошлой неделе не получила вот это.

Она открыла сумочку и вытащила телеграмму. Внезапно я поняла, что все ее слова – правда и именно потому ее руки все теребили эту сумку.

– Он болен! Он болен! – с мольбой сказала она. – Он утратил память и полагает… полагает, что мы до сих пор видимся.

Она передала телеграмму Китти, та прочла ее и положила на колени.

– Посмотрите, – сказала миссис Грей. – Она адресована Маргарет Эллингтон, на мою девичью фамилию, а я вышла замуж десять лет назад. И ее отправили в мой прежний дом на Монки-Айленд в Брэе. Папа держал там гостиницу. Уже пятнадцать лет прошло с тех пор, как я покинула это место. Я получила эту телеграмму только потому, что мы с мужем побывали там в прошлом сентябре и познакомились с новыми хозяевами.

Китти сложила телеграмму и негромко произнесла:

– Звучит вполне правдоподобно.

Глаза миссис Грей снова засверкали. «Люди бывают так жестоки» – всем своим видом говорила она, но, разумеется, к ней это не относилось. Она так и сидела на месте.

Китти повысила голос, будто споря:

– Но в этой телеграмме нет ни слова о снарядном шоке.

Наша посетительница затрепетала от смуще ния.

– Было также письмо.

Китти протянула руку.

Та вздохнула:

– О нет, я не могу!

– Я должна его увидеть.

Глаза посетительницы расширились. Она встала и неловко наклонилась за зонтом, который снова соскользнул под кресло.

– Я не могу! – вскрикнула она и бросилась к двери, словно побитая собака. Она бы вмиг сбежала по ступеням, но некая забота ее остановила. Она доверчиво обратилась ко мне и забормотала:

– Он в той больнице, как я говорила, – как будто, раз я не нанесла ей прямых оскорблений, я могла бы вынести ее новость из-под обломков приличий. Затем ее ошеломила мертвенная бледность Китти, так что она успокаивающе прокричала издали:

– Говорю вам, я не видела его пятнадцать лет!

Она отвернулась, прижала шляпу к голове и сбежала по ступеням на гравий.

– Они не поймут! – донеслись до нас ее рыдания.

Мы долго смотрели, как она уходит по аллее: ее желтый плащ казался болезненно-ярким в резком дневном свете, черные перья покачивались, как верхушки елей, дешевые сапоги вынуждали ее ступать на пятки, – так расползалось пятно на ткани нашей жизни. Когда она скрылась за темными зарослями рододендронов, Китти отвернулась и подошла к камину. Она подержала руки на дубовой каминной полке, а потом прижала их к лицу, чтобы охладить его.

Спустя время я подошла к ней, и она спросила:

– Ты ей веришь?

Я вздрогнула. Я уже позабыла, что поначалу мы ей не верили.

– Да, – ответила я.

– Что бы это могло значить? – она опустила руки и посмотрела на меня с мольбой. – Подумай, ну подумай, разве это может значить хоть что-то, от чего не станет дурно?

– Все это настоящая загадка, – сказала я и добавила безрассудно, потому что еще никто никогда не сердился на Китти: – И ты не помогла ее разгадать.

– Ах, знаю, ты полагаешь, я вела себя грубо, – раздраженно запричитала она. – Но ты так непонятлива, что не улавливаешь смысл. Либо наш Крис, наш прекрасный, разумный Крис потерял рассудок, и теперь он сломленный и чудной – мысль об этом мне невыносима. Это не может быть правдой. Либо он здоров. Дженни, в этой телеграмме нет ничего о потери памяти. Там лишь чувства – имя, ласковое прозвище, пустяки, которые обычно не пишут в телеграммах. Странно, что он написал такое послание, странно, что не говорил мне о знакомстве с ней, странно, что вообще когда-то водил знакомство с подобной женщиной. Значит, мы чего-то о нем не знаем. И все может быть совсем неправильно. Это так подрывает доверие! Я возмущена.

Меня напугали эти жесткие, гордые слова, которые словно вырывали душу Криса из его тела, пусть оно и подверглось неведомым мучениям.

– Но Крис болен! – запротестовала я.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Ты повторяешь ее слова.

В самом деле, как будто и не было более подходящих слов, чем те, что высказала миссис Грей. Я повторила:

– Но он болен!

Она снова уткнулась лицом в руки.

– И что с того? – заплакала она. – Раз он смог отправить эту телеграмму, значит, он теперь уже не наш.

Глава 2

На следующее утро я пожалела, что в Харроу Уилд письма приходят слишком поздно, чтобы подать их с утренним чаем и оставить на сервированном к завтраку столе; под пристальным взглядом Китти мне пришлось вскрыть конверт со штемпелем Булони, подписанный Фрэнком Болдри, кузеном Криса, служившим в церкви. Он извещал: