Добролёт - Хайрюзов Валерий Николаевич - Страница 11

– Как-то после подъёма по неосторожности генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов дал команду своей армии: «Оправиться!» И вся армия по команде столпилась у забора». Дрокин на секунду замолкал, потому что на крыльце появлялась Любка и начинала отчитывать своих братьев: «Как вам не стыдно! Побойтесь Бога, бесстыжие! Вы бы ещё вышли на улицу и стали до ветра вдоль забора!» – «Отставить!» – скомандовал генерал-аншеф, но было поздно, – гоготал Генка. – Забор поплыл!

К бабе Моте Любка забегала каждый день, ещё с порога торопливо говорила, что зашла по пути в магазин или аптеку, всего лишь на секунду, и спрашивала: может, что-то нужно купить, и при этом не забывала стрельнуть своими тёмными глазками в мою сторону. Даже невооружённым глазом было видно, что одежонка на ней так себе, чуть ли не один и тот же застиранный сарафанчик, но зато он сидел на ней так, точно в нём она родилась.

– Да всё у меня есть, – говорила бабушка. – И валидол, и корвалол, вот только здоровье куда-то пропало. Возьми что-нибудь успокоительное: настой валерианы или мелиссу. А после, если будет время, приходи, позанимаемся.

Я знал, когда-то в молодости баба Мотя пела в церковном хоре, а после, когда жила в Кимельтее, даже была регентом хора и следила за богослужением с клироса. Узнав, что Люба занимается в художественной самодеятельности и мечтает стать певицей, она, вспоминая те уроки, которые ей когда-то давали в училище, пыталась помогать Любке.

– Главное – это дыхание, – учила бабушка. – Набери побольше воздуха и понижай, или, наоборот, плавно повышай голос. Перед тем как начать, надо подготовить голосовой аппарат. Никогда нельзя петь больным и нездоровым. Песня грустная поётся распевно, при этом и движение руками должно быть плавными, как бы помогая песне. Надо понимать, что в твоём возрасте голос растёт и развивается. Человек растёт, и голос растёт. Запомни, от желания петь громче других может произойти вибрация голоса, он может сорваться. А это плохо. Надо беречь голосовые связки. Звук должен выходить из тебя без натуги: круглым, точным, звонким. Монотонное исполнение нужно только ребёнку перед сном. Надо научиться отделять сливки от пахты. Сливки – вкусно, пахта – не очень, но тоже полезна.

затягивала Любка, и я, вспомнив, как она, подбадривала себя, напевая при мытье полов, всё же соглашался: голос у неё был чистым и звонким.

Уроки пения мгновенно прекращались, когда до тоненького Любкина голоска из соседского двора долетало что-то похожее на глухой лай волкодава:

– И где эта курва пропала?! – ругался пришедший с работы Яков Иванович. – Опять к попихе убежала. Петь надо, когда всё сделано. Ужин не подогрет, хлеба дома нет! И чем у неё башка забита? Приволья ей захотелось! Появится эта падла, шкуру с неё спущу!

– Ой, кажется, Яков Иванович с работы пришёл, а я тут распелась! – пугалась Любка. – Баба Мотя, я к вам попозже забегу.

– Бедная девочка! – глядя ей вслед, вздыхала бабушка. – С ними она и детства своего не разглядит. Стирка, готовка, уборка, тряпки, сопли, горшки, вдобавок ещё и матерки. А Устинье хошь бы что! Та два часа собирается, два умывается, час притирается, сутки одевается. По-моему, на уме у неё одно – во что бы Любу ещё запрячь.

Как-то через бабу Мотю Устинья попросила деда, чтобы тот пристроил Любку в клуб мыть полы, всё-таки какая-никакая копеечка в семейный бюджет. Кроме клуба Любка мыла полы ещё и в больнице. Быстрая и расторопная, она успевала не только мыть, стирать, но и следить за своими братьями, помогать матери по хозяйству и даже заниматься в художественной самодеятельности.

– Родись Люба в другое время и в другой семье, ей бы не было цены. – Баба Мотя замолкала. – Чёй-то я сёдни разговорилась! Кто судит, того Бог не любит.

Конечно же, прожив долгую и непростую жизнь, баба Мотя знала, что люди цену, возможно, и назначают, но в том возрасте, в котором пребывала Любка, о собственной цене в глазах окружающих она не задумывалась, как зачастую люди не задумываются, чем они дышат и что пьют. А то, что ей довелось жить в большой семье, Любка, наверное, и не брала в голову, жили, как Бог дал, и это уже хорошо, могло быть и хуже, когда у человека большие запросы, то и разочарование всегда рядом, Что поделаешь, кому-то пышки, а кому-то шишки.

Позже я не раз ловил себя на мысли, что соседская ребятня была твёрдо уверена, что всеми проходящими поездами командует их отец, Яков Иванович Ямщиков, единственный, кому даже в магазине, куда он заходил в своей оранжевой жилетке, без очереди, и даже под запись, продавали водку – ходить и проверять состояние железнодорожных путей мог далеко не каждый.

– Тут нужон не только острый глаз, но и чуйка, – с гордостью говорила тётка Устинья, когда заходил разговор об её муже. – Намедни в Тулуне вагоны сошли с рельсов. И всё из-за какого-то путевого недотёпы!

Она побаивалась, когда Яков Иванович приходил домой пьяным, молча переносила его ругань, хорошо усвоив, что гроза к вечеру не бывает долгой, сейчас появится Любка, примет удар на себя – и всё пойдёт как прежде.

Дед Михаил тоже хвалил Любку и говорил, что она настоящая звёздочка и что с неё будет толк. А вот её младших братьев дед недолюбливал:

– Да им за раз на стол артельный чугунок картошки надо ставить. Нет бы своё, а всё норовят к другим залезть. Сколько раз я дыру в заборе заколачивал! Всё равно лезут, как собаки. Недавно опять дыру под забором прорыли. А поймаешь, рёв на всю станцию, мол, зря обижаю многодетную семью.

– В самую точку! – поддакивал Генка. – Им законы не писаны. Что с них возьмёшь? Саранча! Лазят, и не только к нам. Уголовный кодекс по ним плачет.

Кое-что про Уголовный кодекс я уже слышал, вот только почему он плачет, мне было непонятно. Например, говорят: «Денежки плакали», бывает, люди плачут, и мне приходилось не один раз не то чтобы плакать – реветь! Но чтоб плакала казённая бумага, я услышал впервые!

– Вот поймаю, оторву им головы! – грозился Дрокин, по которому после таких слов уж точно заплакал бы этот самый кодекс. Но дальше угроз дело не шло, у Генки было плохое зрение, а Ямщиковы это хорошо знали. Известно, что у вора сто дорог, а у того, кто его ловит, одна.

Вот так, день за днём, за соседским забором текла своя самобытная жизнь, и наблюдать за нею было всё равно что смотреть в свою, и, размышляя над увиденным, прийти к простому выводу, что соседей, как и своих родителей, не выбирают. Каждая семья живёт по своему, неизвестно кем назначенному порядку.

С ямщиковской братвой я познакомился на огороде. Как-то после обеда я сидел на крыльце и читал книгу Михаила Наумова про брянских партизан «Хинельские походы». И тут краем глаза в конце огорода за кустами крыжовника я уловил мелькнувшую тень. Начитавшись про партизан, для себя я отметил три правила, чтобы победить противника: надо не светиться, не шуметь и мгновенно замереть, когда вражеский глаз направлен в твою сторону. Как утверждали бывалые разведчики, больше всего человека выдает движение. «Опять эти ямщики! – мелькнуло у меня в голове. – Надо поймать того, кто средь белого дня лезет в дедовский огород». Отложив книгу, я взял в руки палку, которой очищал клубни, и чуть ли не ползком меж кустов крыжовника прокрался к забору и замер. Ямщиковы не читали книг про партизан и разведчиков, через пару минут они вновь через подкопанную под забором нору пробрались в дедовский сад и начали обирать крыжовник. Я хотел пугнуть их, но потом решил, что будет лучше, если мы поговорим по-соседски и разойдёмся с миром. Я встал и, держа в руках палку, пошёл прямо на них.

– Атас! – увидев меня, крикнул кто-то из Ямщиковых. Застигнутые врасплох, они бросились к дыре, но, увидев, что я один, остановились и, настороженно покрутив по сторонам головами, нет ли ещё поблизости Дрокина, начали подступать ко мне. Я стоял молча, побегу – на весь Куйтун опозорю деда. «На того, кто не боится, собаки лают, а трусливых – кусают!» – говорил он. Некоторое время мы стояли, разглядывая друг друга.