Прыжок веры (ЛП) - Купер Гордон - Страница 8

Третий полёт «Меркурия» и первая орбитальная миссия США, выполненная Джоном Гленном 20 февраля 1962 года на «Дружбе-7», окончательно вернула нас в космическую гонку.

Как и перед первым суборбитальным полётом, этой миссии предшествовал запуск шимпанзе — Эноса. Запланированный на три витка, полёт был прерван после двух из-за отказа двигателя системы ориентации и перегрева инвертора в электросистеме. Что ещё хуже для Эноса: каждый раз, когда он реагировал на световой сигнал и нажимал кнопку, как был приучен, вместо банана его бил электрический ток. Когда открыли люк, это был очень злой шимпанзе. Инженеры решили, что оба основных отказа мог бы исправить на борту пилот-человек, и Джон был уверен, что справился бы с полётом и без бананов.

Около шестидесяти миллионов человек смотрели пуск Джона по телевидению в прямом эфире. Корабль совершил три витка за четыре часа пятьдесят пять минут. Перед полётом опасались физиологических последствий длительной невесомости. Джон доложил об отсутствии каких-либо отрицательных или вредных эффектов и даже нашёл условия нулевой гравитации весьма удобными для работы.

Неисправный переключатель в цепи теплового экрана показывал, что замок, удерживающий щит от преждевременного отстрела — а без него корабль сгорел бы при входе в атмосферу, — якобы самопроизвольно открылся. Информация позднее оказалась ложной. При входе в атмосферу тормозной блок с отработавшими двигателями не был сброшен, как предписывал план полёта, а удержан как дополнительная страховка для теплового экрана на случай, если он всё же ослаб. Это вызвало некоторые эффекты при входе в атмосферу: тормозной блок сгорел в потоке раскалённого газа.

Корабль Джона приводнился в Атлантике в восьмистах милях к юго-востоку от Бермуд и был подобран кораблём ВМФ примерно через двадцать минут после посадки. Успех полёта означал, что мы начинаем добиваться основных целей проекта «Меркурий»: вывести человека на орбиту, исследовать его реакцию на условия космической среды и вернуть его живым туда, откуда можно легко забрать.

После полёта Джон — совершенно непринуждённый, как всегда, под напором журналистов — стал блестящим представителем не только НАСА, но и Америки в целом. Он сделал для программы очень много.

Следующим должен был лететь Дик Слейтон, но его неожиданно отстранили от полётов из-за обнаруженного шума в сердце при высоких перегрузках на центрифуге. Мы все считали это в высшей степени несправедливым: шум в сердце можно вызвать у кого угодно при достаточно высоких перегрузках. Дик готов был уйти, и остальные были так возмущены, что едва не подали заявления об уходе все разом — что оставило бы американскую космическую программу без астронавтов. В конце концов мы уговорили Дика остаться начальником отдела астронавтов — новая должность, в которой он должен был представлять наши общие интересы. Это было отнюдь не синекурой. В то время всерьёз поговаривали о том, чтобы поставить на эту должность какого-нибудь генерала или адмирала, но мы все были согласны: нам ни к чему, чтобы какой-нибудь посторонний стал нам указывать.

Следующую орбитальную миссию получил запасной Дика — морской лётчик Скотт Карпентер, хотя на отработку полёта в тренажёре в качестве основного пилота у него оставалось мало времени. Скотт стартовал 24 мая 1962 года на «Авроре-7» и повторил трёхвитковый полёт Джона Гленна. Практически с самого начала что-то шло не так. Из-за неисправной автоматической системы стабилизации Скотт расходовал топливо системы ориентации быстрее запланированного и большую часть последнего витка был вынужден лететь в дрейфе. Увлёкшись научными экспериментами, он не успел подготовиться к включению тормозных двигателей, запустил их с опозданием и перелетел район посадки на двести пятьдесят миль. Просидев больше часа в раскалённой кабине, он пролез наружу через узкий верхний люк, не отстреляв его, чтобы не рисковать затоплением капсулы. Прошло ещё несколько часов на надувном плотике, прежде чем его подобрал вертолёт. НЕ РАСТЕРЯЛСЯ: КАРПЕНТЕР — гласил один газетный заголовок. Скотт, понимавший, что допустил ошибки, получил свою порцию критики. В космос он больше не летал, и когда появилась возможность участвовать в военно-морской программе «Морская лаборатория», он тихо ушёл из НАСА и великолепно себя проявил в программе подводных исследований.

Следующим летел Уолли Ширра — ещё один первоклассный морской лётчик. Уолли верил в жёсткую самоподготовку и отличался большой точностью. После старта 3 октября 1962 года на «Сигме-7» у Уолли возникли неполадки со скафандром, едва не вернувшие его на Землю уже после первого витка, но он устранил трудности прямо в полёте и благополучно прошёл все шесть витков. Полёт был признан образцовым по части инженерии и прошёл настолько хорошо, что НАСА решило ускорить график полётов.

Первоначально перед суточным полётом планировались два шестивитковых, но после полёта Уолли НАСА решило сразу перейти к суточному — и лететь должен был я. Восемнадцать витков — такова была цель, но если полёт оправдает ожидания, центр управления «Меркурий» продлит миссию до двадцати двух витков — и я проведу в космосе около полутора суток.

В мой корабль были внесены новейшие конструктивные изменения для обеспечения систем жизнеобеспечения и функциональных требований более чем суточного пребывания в космосе. Поскольку вес был критически важен, прежде всего убрали ненужное оборудование и системы. Перископ — всего лишь смотровое приспособление — сняли ещё для полёта Уолли. Для моего полёта провели полноценную программу снижения веса — измеряли полезную нагрузку не в фунтах, а в десятых долях фунта. Автоматическая система стабилизации и управления, непрерывно корректировавшая ориентацию корабля с помощью двигателей, оказалась ненужной и прожорливой по топливу — её убрали. Установили более лёгкое лётное кресло. Ещё девять фунтов воды, около полутора галлонов, добавили в систему охлаждения, четыре фунта дополнительного жидкого кислорода — в запасы для дыхания. По плану мне предстояло пить много воды для анализа мочи — физиологи НАСА считали это лучшим способом контролировать химические реакции в организме при длительной невесомости, — поэтому добавили ещё пять фунтов питьевой воды. Электрические аккумуляторы удвоили. Установили телевизионную камеру — первую, отправлявшуюся в космос, — для подтверждения возможности телевидения в космосе и записи видов Земли, а также жизни на борту.

Передо мной стояли три главных задачи: доказать, что пилот способен отключить автоматику и эффективно управлять кораблём вручную; грамотно расходовать все бортовые запасы — топливо двигателей ориентации, электроэнергию, кислород, воду; и проводить научные эксперименты для разработки техники сближения, которая будет жизненно важна в предстоящих лунных миссиях.

У НАСА был ещё один главный приоритет: «оценка воздействия длительного космического полёта на человека». Многие врачи и учёные были убеждены, что скопление крови в конечностях в условиях невесомости исключает полёты длительностью более нескольких часов. Сообщения о недомоганиях советских космонавтов в долгих полётах усиливали эти опасения.

Подбирая имя для своего корабля, я чувствовал ответственность за правильный выбор. Все предыдущие названия были наполнены смыслом и символикой, и в конце концов я остановился на «Фэйт-7», «Вера», — название было написано на борту корабля. Оно символизировало мою веру в стартовую команду, в железо, так тщательно проверенное, в себя — и веру в Бога.

Четыре года и пять месяцев спустя после того, как я вызвался добровольцем в переполненном зале заседаний НАСА, мой час настал. Но прежде пришлось пройти через одну угрозу — меня едва не сняли с полёта в последний момент разъярённым Уолтом Уильямсом, директором лётных операций проекта «Меркурий» и третьим человеком в НАСА.

Впрочем, первым рассердился я. Когда накануне пуска я прибыл в ангар S, то с изумлением увидел, что мой скафандр в последний момент претерпел изменения. Медики прорезали в нём отверстие и вставили металлический штуцер в районе груди для дополнительного датчика, который в любой момент полёта можно было накачать для измерения давления крови. Это нарушало твёрдое правило: не делать ничего со скафандром астронавта непосредственно перед полётом. А вдруг новый штуцер даст течь? Я могу не обнаружить, что скафандр не держит давление, пока уже не окажусь в космосе и скафандр мне не понадобится.