Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет - Страница 42

— Ты никогда не идеализировал что-то или кого-то в прошлом? Это случилось так давно, что ты едва помнишь детали, но каким-то образом убеждаешь себя, что тогда все было идеально? Я думаю, что сейчас, когда ее брак разваливается и она чувствует себя одинокой, она вспоминает то лето и смотрит на ваши отношения через розовые очки.

Он поднимает пальцем мой подбородок.

— Я не хочу отказаться от нас только потому, что твоя сестра испытывает трудности в браке. Ты тоже не должна. Разве ты не через многое прошла? Разве ты недостаточно заботилась о ней и своей матери и не страдала при этом? Сделай что-нибудь для себя, черт возьми. Пожалуйста.

Я позволяю себе прижаться к его груди, надеясь, что это передаст все, что я не могу сказать, — что я готова отдать почти все, чтобы это стало возможным, что я хочу его так же сильно, как он хочет меня, если не больше, но я также не вижу никакой возможности сделать это, не причинив боль своей сестре, и я никогда так не поступлю.

Он выключает душ и заворачивает меня в полотенце, после чего ведет обратно в постель. Я по-прежнему намерена покончить с этим, но, думаю, ущерб уже нанесен.

Пока мы здесь, я возьму все, что он готов мне дать, чтобы наверстать упущенное за последние десять лет.

И чтобы пережить следующие. Потому что, когда мы уедем, все будет кончено.

Глава 20

Кит

С Блейком я не возражала против секса. В основном, я получала удовольствие, но не особенно стремилась к нему.

С Миллером я не хочу заниматься ничем другим. Я хочу, чтобы он брал меня, уничтожал и делал все заново. Я хочу, чтобы он поделился со мной своими самыми грязными фантазиями, чтобы я могла воплотить каждую из них в жизнь.

Я просыпаюсь с ощущением, что он прижимается к моей спине, и тихо, довольно вздыхаю. Солнце уже взошло. Я понятия не имею, сколько я спала. Я не осознавала, сколько во мне пустоты, пока не приехала сюда с ним, где она медленно, но верно заполняется. Я дольше сплю, больше ем и смеюсь.

Определенно, другие места тоже стали заполняться чаще.

— Ты наконец проснулась? — спрашивает он. — Я ждал.

— Ты мог меня разбудить, — говорю я, потянувшись назад, чтобы прижаться к нему ближе.

Он утыкается носом в мою шею.

— Я подумал, что тебе нужен отдых.

— Думаю, я в порядке, — говорю я, отодвигаясь назад, пока его эрекция не упирается в ложбинку моей задницы.

Его стон касается моего уха.

— Нам действительно нужно идти, — говорит он, поднимая мою ногу и толкаясь в меня. — Но я невероятно слаб, когда дело касается тебя.

— Куда идти? — спрашиваю я. Если не считать еды в отеле, до сих пор мы сами определяли свой распорядок дня.

— Экскурсия на лодке, — ворчит он, его рука крепко обхватывает мое бедро, пока он вколачивается в меня. — Я заказал ее в наш первый день здесь, боялся, что тебе будет скучно.

Его рука скользит по моему лобку и находит клитор. Эффект настолько мгновенный, как будто я прикоснулась к проводу под напряжением.

Я не могу представить, как с ним можно заскучать.

Чуть позже десяти мы приходим на причал рядом с отелем, чтобы встретить лодку, которая отвозит нас поплавать с маской и трубкой над коралловым рифом, а затем доставляет в мангровые заросли, где мы скользим на каяках со стеклянным дном над черепахами и скатами.

Как бы мне ни хотелось остаться в постели, но такое пребывание с ним на публике напоминает мне о том, как сильно я наслаждаюсь им, независимо от того, прикасается он ко мне или нет. Мне нравится, как он относится к другим людям и как он обращается со мной. Его поддержка на Килиманджаро не была чем-то из ряда вон выходящим. Его рука готова подхватить меня, когда я иду по причалу или забираюсь в лодку.

Мы говорим о его сестрах и маминой семье в Греции, о его лучшем друге Грее, который, похоже, полный засранец, но такой засранец, который мне бы понравился. Я рассказываю ему о Роджере, моем нынешнем и любимом отчиме, и о своем потрясении тем, что они с мамой живут вместе уже так долго.

— Твой отец любит Роджера, — говорит Миллер. — Ты ведь не думаешь, что твоя мама его бросит, правда?

Я пожимаю плечами.

— Думаю, это не исключено, но она знает, что при разводе мы с Марен уйдем с Роджером и Чарли.

Он ухмыляется.

— Это даже мило, что они тебе так нравятся. Я встречался с Чарли всего несколько раз, но он кажется хорошим парнем.

Это все еще так странно. Что он дружит с моим отцом, что он знает Чарли.

— Самый озабоченный мужчина на Манхэттене. Это наше прозвище для Чарли, потому что он всегда спит как минимум с двумя женщинами одновременно, но если не считать этого аспекта его личности, он замечательный.

Он поднимает бровь.

— Марен называет его самым озабоченным мужчиной на Манхэттене?

Я смеюсь.

— Марен удивительно резка с ним, хотя, думаю, это мы с Роджером называем его озабоченным. За спиной она называет его самым привлекательным мужчиной на Манхэттене, но никогда не говорит ему этого в лицо.

— Я бы не хотел, чтобы моя жена называла другого парня самым привлекательным, даже если бы это было правдой, — говорит он, и мои бедра сжимаются. Я точно знаю, каким бы был Миллер в качестве супруга — в равной степени преданным и собственническим. Он будет требовать от тебя всего, но и отдавать все взамен.

Я хочу этого. И с каждой минутой, проведенной вместе, я думаю, как, черт возьми, я смогу от него отказаться.

Я надеваю одно из двух красивых платьев, которые прислал Elite, и шлепанцы, чтобы пойти на ужин в тот вечер. Я едва узнаю девушку, которую вижу в зеркале, — с яркими глазами, дикими волосами и распухшими от поцелуев губами.

Я выхожу из своей комнаты и вижу, что он ждет меня в облегающем поло и шортах цвета хаки.

— Черт, — говорит он, поднимаясь, и его взгляд падает на вырез моего платья. — Может, и дальше позволять Elite выбирать для тебя одежду. Это гораздо сексуальнее, чем то, что ты надела на несостоявшуюся помолвку.

Я смеюсь, засовывая указательный палец в ворот его поло.

— Мне тоже нравится, как они тебя одели.

— Котенок, ты смотришь на меня так, что рискуешь остаться без ужина, — говорит он, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

Я усмехаюсь.

— Мы не можем этого допустить. Я определенно хочу, чтобы меня накормили.

Он стонет и тянется вниз, чтобы поправить себя.

— Боже, ты невозможна. Забирайся в гребаный гольф-карт, пока я не перегнул тебя через этот стол.

Это тоже звучит неплохо, но если я умираю с голоду, то и он, наверняка, тоже.

Как бы я ни была голодна, даже когда мы сидим в ресторане и перед нами стоят тарелки, все, что мне хочется делать, — это смотреть на него через стол. У него самый красивый нос. У меня возникает детское желание сказать об этом вслух, но это прозвучит слишком нелепо, слишком одержимо для чего-то с таким ограниченным сроком годности, и это что-то, вероятно, гораздо более одностороннее, чем я готова признать.

Он протягивает руку через стол и проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Я когда-нибудь говорил тебе, как сильно я люблю твои губы? Они похожи на маленький бутон розы, когда ты злишься, и на пион, когда ты о чем-то думаешь.

Я улыбаюсь, чувствуя, как пылают мои щеки. Может, все не так уж и односторонне.

Официант обновляет наши бокалы. Миллер протягивает мне кусочек своего стейка, а я ему несколько кусочков своей пасты. Почему-то кажется, будто мы уже целую вечность вместе.

Я улыбаюсь.

— Я не представляла себе ничего из этого, когда мы жили в одной палатке.

Он дарит мне непристойную улыбку.

— А я представлял. Неоднократно.

Я втягиваю воздух.

— Что ты представлял?

Он прикрывает веки.

— Много чего, хотя тот вариант, где я стою, а ты на коленях, было бы трудно провернуть в палатке.