Дегустация - Буржская Ксения - Страница 2

По ходу движения, кроме бомжей и попрошаек, ему попался какой-то арабский базар, он зашел туда и прихватил синюю футболку поло с крокодилом, имитирующим дорогой бренд. Крокодил был кривой и грязно-зеленый, маленький червячок, проедающий ткань его сердца. Глеб вглядывался внутрь и ощущал бардак. Надо начать писать, говорил он себе, надо начать писать, чтобы собрать все в единое целое. Хотя где-то в глубине души он знал наверняка, что эти детальки — от разных конструкторов.

Прачечная нашлась. Не такая красивая и сияющая, какой он запомнил ее с вечера, но все же сносная: длинные ряды серебряных машин стояли вдоль стен, а между ними — два ряда пластиковых кресел. Глеб наугад выбрал машину, забросил туда свой скупой стафф и засунул в щель монетку в два евро. Машина щелкнула, загудела и потащила барабан по кругу. Глеб выдохнул и сел в кресло напротив. Упершись ладонями в колени, он уставился в барабан. Тот устраивал аттракцион его носкам и трусам: их колошматило по сверкающим стенкам. Вода стала мыльной и спрятала в пене цвет. Машина то шумела, то останавливалась, и тогда он снова слышал гул с улицы — сигнальные гудки и голоса из кафе напротив. Потом она разгонялась, набирала скорость, наяривала и наяривала круги, Глеб с почти маниакальным интересом следил за происходящим, как за вторым таймом футбольного матча.

Круг. Странная форма, нет выхода и входа, любое кольцо — бесконечно. Носки как жеваные, высохнут — станут деревянными, и, главное, где их сушить? Господи, что делать дальше — у меня из планов на сегодня только стирка, как я дошел до того, что стирка — вообще мой план. Геля злится. Не отвечает. И нос морщит, когда раздражена, я прямо вижу. Ну ок, блядь, пускай позлится. Ариша так же морщит нос, пятнадцать лет, а туда же. «Че, сбегаешь?» — «Уезжаю». — «Ясно». Ясно ей. Раньше она меня обнимала, клала мне в сумку розовую игрушку-свинку. Талисман. Она говорила: папочка, все будет в порядке, Свинский тебя защитит. Где Свинский? Кстати, где Свинский? Я давно не помню его. Линда меня не любит. Конечно, не любит. Всегда говорят, что мудак — мужчина, что мужчина — не разводится. Что мужчина… Я сказал ей сразу: давай вместе. Давай я разведусь — сегодня, сейчас. И мы с тобой… Она сказала: ты дурак или ты дурак? Я уже была замужем и пока больше не хочу это повторять. Мы же не школьники. И че? Че, только школьники имеют право на счастье? Я хочу быть с тобой. Ты целуешься лучше всех. Она говорит: честно, ты как ребенок. Я даже заплакал от нежности. Ох, Линда. Какая ж ты сука. Теперь я вижу трусы. Они прилипли с той стороны плотного стекла. Постучу по нему, как по аквариуму. Эй, плывите, полощитесь, мойтесь до дыр!

В Москве я был никем, я нигде никто, вот ведь замечательно — нечего терять, если нечего терять. Линда сказала, что читала мой первый роман дважды. Геля вообще плевать хотела на мои романы, она сказала: ну вот уже четыре романа — и что? А что должно было произойти, по ее мнению? Я должен был стать Рокфеллером? Я и так неплохо зарабатываю хуйней. За хуйню мне платят в восемь раз больше, чем за романы. Я пишу хуйню, за которую мне стыдно, потом эту хуйню печатают на заборе, то есть на билбордах, так это называется. Потом люди покупают всю ту хуйню, про которую я хуйню написал, и я получаю бабки. Нормально. Зато я могу сесть и писать роман. Роман номер пять. Я его сейчас пишу. Не пишу. Думаю. Сначала всегда надо подумать. Это хуйню можно написать с наскока, да и то не всегда. А когда я сижу и думаю о романе, Геля говорит: опять хуйней страдаешь? Геля, ты путаешь хуйню и дело. Дело, говорит Геля, — это что-то другое. Она не жена писателя, да я и не просил.

А о чем я просил? Наверное, я просил о свободе. Хотя свобода мне не нужна. Вот у меня сейчас свободы — хоть жопой жри, я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, а сам сижу в прачечной 14-го аррондисмана и не знаю, что делать, хочу написать Линде какую-то сентиментальную ерунду о том, что вот, глянь, до чего я дошел: сижу и смотрю, как барабан машины выжимает черносмородиновые соки из моих носков. Цвет именно такой — фиолетовый, или мне кажется. Или мне кажется. Или мне кажется.

…Линда ворчит, что снова не убрал ничего с вечера, на полках бардак и книжки в библиотеку не отдал, забыл. Сегодня в магазине останется допоздна, надо все подготовить, решили завтра делать распродажу в саду, как бы не пришлось переносить, обещали дождь.

Ключи опять потеряла — наша проклятая французская привычка, уже третья связка за месяц. Собака Бетти живо носится по лестнице, хоть и немолодая, французские псы привыкают жить в парижских квартирах быстрее, чем люди. Хорошо тут, старый дом — пятый этаж без лифта, а белье наверняка снова сядет, и это плохо, каждый раз забываю, какую выбрать программу, потом Линдины льняные штаны какие-нибудь опять подойдут лишь Дюймовочке и она меня съест. Линда вообще в последнее время раздалась, не хотел ей говорить, да мне и все равно в принципе, мы друг друга почти не видим: то она на книжном фестивале в каком-нибудь Гюжан-Местрас, то у меня учет. Вести бизнес — это вообще непрекращающийся чертов учет.

Ремонтник стиралок не пришел, парижские ремонтники, как обычно, тянут, наша-то очередь только через две недели, зато прачечная под окнами, можно запустить вещи на двадцать минут. В магазине волна свеженьких эмигрантов — все хмурые, раздраженные, как будто вчера сошли с поезда и до конца не поверили в то, что это произошло; кто здесь давно, тот привык и ничему не удивляется. Спрашивают новинки российской прозы — ну а откуда у нас новинки? Мы можем специально заказать под запрос, или если кто-то добренький привезет. Я стараюсь, конечно, по возможности рынок мониторить и с любой оказией добывать, но теперь не навозишься. И все же у нас они как дома. Мы с Линдой им помогаем: с документами вечный швах у всех, а я на этом уже собаку съел. Кстати, про собаку — Бетти надо было взять с собой, прошвырнулась бы до прачечной. Тем более она сегодня в настроении, надо захватить ее, когда пойду в магазин.

Какая странная женщина — не видел ее здесь раньше. Впрочем, я и в прачечную раньше не ходил. Поздоровалась, акцент, понятно. «Давно здесь?» — спросил я и не ошибся. «Елена». Протянула мне руку, как мужик, рукопожатие крепкое. Фартучек с логотипом прачечной при этом туго обтягивает грудь. Нелогично, но: точно мужик, жесткая такая энергия, улыбка въедливая; возможно, переделанная, тут таких много. Знаю я вас, Елен. Наверное, поэтому и уехала. Расспросить бы ее, да неловко. У меня по такому поводу всегда тревога — чужая, как сквозняк.

Смена пола — мне-то что, казалось бы, но почему-то не могу принять, не могу… Неловкая пауза, надо быть вежливым. «А надолго?» — спрашиваю зачем-то самое глупое, что в голову пришло.

Иногда думаю — кем нужно быть, чтобы остаться здесь навсегда? Наверное, мной.

Елене работать в прачечной не очень-то нравилось, так она и сказала. Жизнь заставила — тоже ее фраза. Еще не так раскорячишься. Уезжала, конечно, от… «ну вы сами понимаете». И вот уж четыре года мыкаюсь, четыре года. Все деньги закончились и… Глеб сказал, что готов помочь. Она спросила: материально? И очень громко засмеялась. Смех был тоже тяжелый, мужской, или Глебу показалось. Он часто замечал за собой, что дофантазировал любую историю, крепил деталь к детали, когда ему в голову въедалась какая-нибудь идея. И так у него хорошо получалось, так складно, что он и сам начинал верить вопреки здравому смыслу и даже порой реальности. Из него бы вышел хороший писатель. Вот и сейчас.

Глеб вздрогнул — запищала его машина и он дернул плечами, чтобы прогнать этот морок, историю, которая уже вовсю жила в нем: мужчины в теле женщины, которая приехала в эмиграцию, будучи, к примеру, искусствоведом, а работает в прачечной. Про прачечную все правда, про мужчину вряд ли. Хотя кто знает.

Елена помогла ему вытащить вещи — машина была забита до предела, — покачала головой.

— В следующий раз загружайте две, так и вещи портятся, и машина, видите, указан максимальный вес? — И тыкнула пальцем в борт машины.