Дегустация - Буржская Ксения - Страница 23

Пауза. У Елены округляются глаза. Остальные аплодируют.

Елена в окружении жюри. «Я хочу сказать спасибо Франции — и России, ведь у вкуса нет границ!»

Ле Валь: «Сегодня Елена напомнила нам, что простой продукт в руках деликатного мастера становится произведением искусства».

Линда: «Вот за такие десерты я люблю свою работу!»

Себастиан: «Еще одно доказательство: кухня соединяет миры».

Замир (под финальный джингл): «Это было шоу Le Duel des Saveurs! До новых встреч и новых вкусов!»

Неделю после триумфа Егор провел сдержанно, как будто боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не оказалось, что все это ему приснилось. Но просмотр программы в записи, по телику, точно убедил его в том, что это и правда произошло. Егор смотрел жадно и не верил своим глазам, как будто ему показывают совсем другого человека, — впрочем, другого и показывали. На экране он видел Елену — ловкую, взмыленную, лукаво или растерянно смеющуюся. Он четко видел в ней их обоих — они проступали так, как обычно проступают мать и отец в лице ребенка.

Он видел свое мастерство и ее гибкость, свое упорство и ее деликатность, свою точность и ее умение подмечать детали. Он несколько удивлен тому, что в его голове вдруг возникло это детство на Волге, которого у Егора никогда не было. И никогда он не ел печеную картошку с яблоками и тем более речную рыбу с костра.

Воспоминания все перепутались. Егор пока еще мог различать свои — и наследственные, но с каждой минутой становилось сложнее. Как только он начинал обдумывать чужое, Еленино, воспоминание, он тут же проваливался в него и постепенно начинал ощущать — и запахи, и вкусы, и щемящее чувство, что это прошло.

Он знал, что скоро присвоит их все и перестанет различать, где он, а где она. Этот процесс слияния уже запущен. Ему нужно просто не сопротивляться. И перестать сравнивать. И стать Еленой — по крайней мере пока он занимает ее красивое легкое тело.

Глеб выходит из прачечной в девять ноль-ноль. Зачем он запомнил время — непонятно. На этот раз воспоминаний снова прибавилось, как будто с каждым переходом заполнялась в голове коробочка. В этот раз он помнит жену номер один (назовем это так), помнит жену номер два (Линда с каждой итерацией от него отдалялась все больше, а вот Геля исчезла с горизонта сразу — Глеб записал это рядом со временем, возможно, это тоже важно). Он не знает теперь, что важно, а что не очень. Что еще? Он пишет роман — это да, более того, он уверен, что придет домой (адрес уже «загрузился» в его голову), а текст его там поджидает. Приятно быть уверенным хоть в чем-то. Сегодня у Глеба неожиданно хорошее настроение, он надеется на то, что ход, предложенный Левиным, сработает, и теперь — в этой надежде — прогулки между реальностями даже доставляют ему некоторое удовольствие. Он вдруг соображает, что может творить какую угодно дичь — напиваться, заниматься сексом со случайными женщинами, нарушать закон, — а потом добежать до прачечной и безнаказанно исчезнуть. Невероятная, никому не доступная свобода стать кем угодно и не нести за это никакой ответственности. Не раскаиваться наутро, не жалеть о содеянном, просто делать что вздумается.

Теперь Глеб ощущает всю полноту жизни вокруг, но не как реальную тем не менее, а как декорацию. Как временное, ненастоящее, дополненную реальность. Как игру. «Пусть будет долгая игра» — где-то слышал такую фразу.

Статус Глеба также необъяснимо растет. Если в прошлый раз он был хорошо зарабатывающим сценаристом, то теперь он — главный редактор глянцевого лайфстайл-журнала. Одет он, конечно, как петух, но что поделаешь — этого требует новый статус. Временный, говорит себе Глеб, временный.

Первым делом он привычно отправляется к Левину. В этой реальности (пришлось погуглить) — профессору теоретической физики в Сорбонне. Статус Левина тоже растет, однако он неизменно вертится вокруг физики и преподавания. Так же как жизнь самого Глеба все равно остается так или иначе связана с текстами. Интересно, что нигде, кроме исходной реальности, он не был писателем, однако роман остается единственным стержнем всякой его жизни, меняющейся в несколько оборотов барабана, — и единственной его постоянной.

Глеб приезжает в Сорбонну аккурат во время занятий. Ему объясняют, в какой аудитории искать профессора, и он направляется туда, подпрыгивая от нетерпения. В аудитории многолюдно, свободные места — на галерке. Глеб запрыгивает по ступенькам наверх и, расположившись, смотрит шоу одного маленького седого человечка в жилетке, который стоит за кафедрой.

Левин, безусловно, великий лектор. Глеб не без удовольствия думает о том, что он и сам человек, должно быть, прекрасный, раз такой востребованный профессор каждый раз соглашается с ним поговорить и не гонит его взашей.

Во времена университетской юности Глеба на лекции никто не ходил. Аудитории стояли полупустыми, пока он и его товарищи зарабатывали первые деньги, раздавая у метро листовки или подрабатывая в рекламных агентствах стажерами. Глеб начинал именно с этого. Он подолгу стоял на улице, вручая бумажки, призывающие голосовать за очередную бессмысленную партию, потом рекламу какой-то стоматологии на районе, даже шарики надувал, стоя возле баллона с гелием. На шариках, конечно, тоже была чья-то реклама.

На следующих курсах работы было побольше. Глеб устроился стажером в крупное рекламное агентство. Там все ходили в клоунских джинсах, как Глеб прямо сейчас, пили дорогое бухло и употребляли. Глеб смотрел на них с восторгом и восхищением. Ему даже предложили однажды взять и придумать слоган для рекламной кампании каких-то страховщиков, и он сутки ходил из угла в угол и рифмовал строчки, ожидая, что гениальный креатив вдруг свалится на него, прямо как на героя «Generation „П“». Слоган в итоге он придумал и отправил на почту одному из креаторов, но тот так и не ответил. Вместо этого Глеба выслали в элитный продуктовый стоять на дегустациях. Он разливал в маленькие стопочки красное вино из коробки, нарезал кубиками сыр, люди подходили, ели и пили, а Глеб втирал им про уникальный букет этого вина. Какой букет может быть у вина из коробки, если только это не букет из картона, Глеб даже не спрашивал, сам он тогда пил «Ред Булл» и джин-тоник, хотя и вино часто переливал в бутылки из-под колы, а потом они с ребятами устраивали взрослые пьянки.

Пока Глеб предавался воспоминаниям, лекция кончилась, студенты зашумели и окружили Левина плотным кольцом. Глеб подходит с одной стороны, с другой и решает ждать, пока не рассосется. Он нервно поглядывает на часы. Рабочий календарь выкатил ему с утра расписание, в котором каждый час значились какие-то встречи и рабочие обязанности, и, хотя Глеб может позволить себе что угодно — не пойти на работу вообще или послать всех в жопу, его постоянно отвлекает шустрая ассистентка, которая без конца звонит ему, пишет и умоляет приехать в редакцию.

Глеб не знает, на сколько задержится в этой реальности. Так что принимает решение не действовать резко.

Левина удается вытащить из толпы примерно через двадцать минут. Профессор (вопреки ожиданиям) не имеет ни малейшего желания говорить с журналистом, но Глеб заверяет его, что это дело чрезвычайной важности и речь идет об уникальном эксперименте.

Левин приводит Глеба в маленький кабинет с большим столом и под завязку забитыми книжными стеллажами. Глеб впервые задумывается, что все эти книги — всего лишь часть интерьера и, прочитав единожды или не прочитав вовсе, никто из хранящих их больше никогда не откроет.

— Ну о чем вы хотели поговорить? — нетерпеливо спрашивает Левин. — У меня лекция через пятнадцать минут, а я даже не успел дойти до уборной.

— Простите, — быстро начинает Глеб, помня, как был неубедителен в прошлый раз. — Вы меня не помните?

— Нет, я вас не помню, — раздраженно говорит профессор.

— Конечно, — кивает Глеб. — Конечно, не помните. Послушайте, я уже третий раз говорю вам эти слова. Не удивляйтесь. И мы третий раз начинаем с того, что вы меня не помните. Тут такое дело. — Глеб выдыхает, как перед прыжком в воду, и говорит скороговоркой, стремясь заинтересовать собеседника быстро. Такая технология называется «продажа в лифте». — Я перемещаюсь между реальностями. В прошлой версии я пришел к вам и вы сказали мне, что должен быть маяк — beacon, который настолько уникален, что встречается в очень маленьком проценте всех мультивселенных, — и вот через него можно попасть в реальность, очень близкую к оригинальной. И я смогу вернуться домой.