Дегустация - Буржская Ксения - Страница 31

Она немного помолчала и добила:

— А ты — женщина, Лена. Будь ею. Просто будь собой.

Егор на минуту осекся.

(Он ни разу не поинтересовался за все это время, замужем ли она. А ведь это так очевидно — неспроста же у нее французская фамилия.)

— Так я и хочу, Линда! Я просто пытаюсь быть собой! — закричал Егор.

Он снова попробовал приблизиться, прыжком, как будто хотел вырваться из тесного Елениного тела, и снова поцеловать Линду, как будто только это и может ей что-то доказать, объяснить, кто он на самом деле. На этот раз она резко отпрянула, выставив вперед ладонь, на которую он наткнулся.

— Нет, Лена. Нет. Прости. Это безумие. — И, повернувшись, Линда быстро зашагала прочь.

Егор — Елена — хотел было ее догнать, но вовремя уговорил себя, что ей нужно время. И настаивать сейчас на чем бы то ни было — плохая идея. Так что он просто пошел в противоположную сторону — в ночь, только что ставшую ледяной и глухой к нему. Город казался плоским и беспокойным. Он плелся домой пешком, оглушенный своим несчастьем. Окна ресторанов, где он еще недавно смеялся, безучастно смотрели ему вслед. В баре на углу, возле прачечной, он выпил больше, чем когда-либо, — не мог остановиться, словно пытался залить, затушить пожар, который с каждой минутой разгорался все ярче. Дома он долго не мог попасть ключом в замочную скважину, вышла раздраженная соседка и зашипела на него по-французски, но он не понял ни слова.

Память дрожала, как водная гладь: он уже не мог разобрать совсем, что и когда с ним происходило и происходило ли на самом деле. Они стали одним — спутанным клубком разрозненных картинок. Его затошнило, он едва успел добежать до ванной.

Там Егор долго промывал холодной водой глаза, в которые как будто насыпали песка, долго тер мылом руки, пока не перестал чувствовать пальцы. Он все прокручивал в голове слова Линды, думал о поцелуе, представлял себя рядом с ней, как будто смотрит со стороны: вот он, Егор, среднего роста шатен, волосы вьются немного, особенно если дождь, всегда немного небритый, бицепсы, вполне заметные под рубашкой, маленькая сережка в левом ухе — блестящий гвоздик еще со школы, шрам на щеке — от глаза до подбородка — упал, когда маленький был, с верхней полки плацкарты. И рядом Линда — тонкая, острая, серебряная, текущая, словно нефть. Как же здорово они смотрятся вместе, как жаль, что никто не сфотографировал. На мгновение ему пришло в голову, что можно побежать и поискать камеры наблюдения на том перекрестке, написать запрос в полицию, сохранить на жестком диске, потому что памяти он больше не мог ничего доверить. Теперь он умылся еще тщательнее, снова протер глаза, провел рукой по волосам, вдруг растрепались… Егор замер.

Выключил воду, долго смотрел в раковину, опершись на нее ладонями, потом поднял голову и увидел в отражении зеркала тонкое женское лицо, глаза, почерневшие от туши, и мягко очерченные губы. Он долго, с каким-то отчаянным вызовом смотрел на это лицо — чужое и свое. «Я — Егор», сказал он громко, сначала спокойно, уверенно, потом еще раз, увеличивая громкость с каждым разом, я — Егор, слышишь, я — Егор, я — Егор, слышишь, слышишь, слышишь, я — Егор, кричал он и бил руками по горячему змеевику, блестящей кафельной стене и зеркалу. Кричал сначала во всю мощь, потом уже хрипло, но в отражении видел только Елену, по лицу которой быстро бежали трещины — одна за другой, ссыпаясь осколками в раковину.

Глеб пишет роман. Глеб пишет роман. Глеб пишет. Потом встает, вроде как страница закончена, можно заняться чем-то другим. Съесть чего-нибудь или пойти в прачечную. Глеб чувствует, что застоялся. Что пора — как бы это сказать? — ехать дальше. Глеб хочет вернуться к дочери. Он понимает: искать ее можно бесконечно, к тому же Левин сказал, что реальность все равно будет другой, то есть даже максимально приближенная к исходной ею не будет. Хотя откуда ему это знать наверняка?

В прачечной пахнет сыростью. Глеб раньше не замечал. Он садится на пластиковый стул и долго смотрит в машину, которая ничего не стирает. Глеб смотрит в это круглое окошко.

— Ну привет, — говорит Глеб.

(Вот до чего дошло, господа. Теперь он разговаривает со стиральной машиной.)

— Не с кем поговорить, — продолжает Глеб.

(Ну не с бытовым же прибором?)

Глебу неважно.

Он однажды видел рилс, в котором просвещенная барышня (Глеб не пролистнул, потому что она, честно говоря, была полуголая: сиськи в экран) рассказывала, что есть некая техника сбычи мечт. Реализации, как она сказала, желаний. Глеб еще подумал тогда, что «реализация желаний» звучит, как будто их развезут по магазинам и будут продавать.

В общем, барышня сказала так. Садитесь и пишете письмо, которое начинается со слов «А потом все как-то завертелось…», и внимательно прописываете все свои желания так, как будто они уже сбылись: «А потом все как-то завертелось и мне подарили белый „мерседес“, а новый проект так выстрелил, что я заработала сорок миллионов и купила квартиру, как я и хотела, — в центре, сто двадцать метров, а потом я влюбилась и мы поженились…»

Глеб не хотел ничего писать. Во всяком случае, кроме романа. Но вот сейчас вспомнил вдруг про эту — (смешно, если скажу так?) — технологию и решил попробовать. На войне все средства хороши. По крайней мере, на войне с реальностями.

«А потом все как-то завертелось, — подумал Глеб. — Сначала я пришел в прачечную и снова сменил реальность, и вот в следующей реальности я уже писатель. Известный писатель. Нет, очень популярный писатель. С большими тиражами писатель. Писатель с большой буквы „Пэ“. У меня есть дом, большой дом, квартира, допустим, двухэтажная, можно с мансардой, как у художников, один мой друг сказал, что писатели — то же самое, что художники: одинаковые мудаки. И там я живу не один или пускай даже один, что плохого в том, чтобы жить одному? Возможно, я снова захочу завести роман, может быть, с такой женщиной, как Линда. Или, может быть, я захочу снова жениться, хотя это вряд ли. Может быть, я захочу жить с Гелей или кем-то похожим на Гелю. Но прежде всего, послушай, Вселенная, прежде всего, после того, как все завертится снова — в моем случае, кстати, это буквально, — я должен обратно стать отцом. И моя дочь, которую зовут Ариша, приехала ко мне на выходные, давай так? Или на каникулы приехала. И я купил ей Барби… Боже, точно, я купил ей Барби! Я помню это! Барби еще такая черная кудрявая женщина, и формы не такие пошлые, как у них обычно, а ноги не гнулись, Ариша расстроилась, а я сказал: зато у нее лицо доброе, и вот ее лицо, Ариша, я почему-то помню, и, когда все завертелось, я вспомнил ее лицо…»

Глеб вскочил и стянул с себя куртку. Потом носки. Бросил все это в машину. Завел стирку. Он не знал, эффективно ли запускать пустой барабан, возможно, ему нужно «топливо», чтобы вернуть его назад?

Потом сел и стал смотреть. Не отрываясь.

…Глеб пишет роман. Глеб пишет. В его мансарде прохладно и слышно, как дует ветер. Он живет в двадцати семи шагах от кафе «Ротонда» (среди посетителей сто лет назад: Модильяни, Гумилев, Ахматова, Пикассо, Матисс, Шагал, Кокто, Малевич; сто лет спустя: Олланд, Макрон, Буржская, Корниш), в доме с кодовым замком и длинными темными коридорами, где ночами пахнет старым паркетом и жареным луком. Квартира — четыре окна, шершавый балкон, книжная полка вдоль всей стены, радиатор, который в марте начинал шипеть с ночи до рассвета, возмущенный самой идеей весны.

Глеб знал, что здесь он знаменит, что за ним охотятся репортеры, что он «господин писатель», как его называет консьержка мадам Бувье, женщина с рыбьим лицом. Она же приносит ему письма и свежую прессу — газеты, где пишут о его затворничестве, о таинственной книге, над ней он трудится который год (который же, спрашивал себя Глеб. Он тут со вчерашнего вечера, сложно разобраться), о проклятии гения. В рецензиях его называют то «преемником Сартра», то «мучеником континентальной тоски». Глеб складывает газеты в коробку из-под обуви и думает, что надо при случае отправить их маме, ей понравится.