Дегустация - Буржская Ксения - Страница 36

— Дегустируя чужую жизнь, вы получаете шанс… стать лучше. Реализоваться. Понимаете? Процесс потому и называется так. В этом воплощении вы… как бы сказать, реализованы полностью. Вы многого добились. Мы не знаем, как пройдет сейчас… Когда мы вмешиваемся, мы запутываем ваше сознание. Чем чаще вы проходите через процедуру — тем более так неконтролируемо, как в прошлый раз… — тем больше вы теряете себя самого, исходную свою часть. Да, мы и дальше продолжим следить за вами и всегда поддержим, если что-то пойдет не так. Но выбирать до бесконечности нельзя — это ж не магазин. И вы не единственный. Кроме своей судьбы, вы уже достаточно сильно повлияли на судьбу донора, например Елены. Мы не знаем, как это на ней отразится. Да и на вас.

Она протянула один из стаканчиков Егору и бодро добавила:

— Но я уверена, вы справитесь и сейчас.

Егор поднес стаканчик к носу. Там — что-то свежее, травянистое, вроде полыни и имбиря.

— Вы же не просто так ко мне подошли в первый раз, да? — задумчиво спросил он.

— Да. Конечно. Мы заранее выбираем тех, кому это необходимо. Мне жаль, что вернуться в себя прежнего у вас не получится. Но ваше желание стать мужчиной — пусть и другим — мне понятно. И мы сейчас это сделаем, да?

Ее голос звучал неуверенно, Егор дрожал, хотя все еще стоял в пуховике. Потом кивнул сам себе и один за другим опустошил стаканчики, залпом, как рюмку водки на застолье, чтобы не думать.

Сперва, как и в прошлые разы, ничего не произошло. В горле — легкое жжение, как после горькой настойки, а потом вдруг его накрыла волна мурашек, а внутри появился дикий зуд — словно все тело разом стало менять структуру.

Голова закружилась, воздух в груди сперло, взгляд затуманился. Егор зажмурился. В ушах зазвенело. Мысли начали разбегаться — вот она, Елена, подростком идет в милицию за первым паспортом; вот он, Егор, тащится зимним вечером со спортивной сумкой на тренировку и понимает, что спорт — не его; вот она, Елена, рисует открытку на Восьмое марта, высунув язык, слюнявит пальцами цветочек, вырезанный из бумаги, и прилаживает его к листу; вот он, Егор, дерется за школьным крыльцом, и выходит трудовик, орет матом, машет недоделанной табуреткой; вот он, кто-то, кто это, он не видит пока лица, собирает лего, складывает детали — аккуратно, по инструкции. Воздух вокруг становится медленным, вязким, вибрирует и слоится, Егор морщится, больно глазам, он смотрит на все и на всех словно в калейдоскоп, и разноцветные замысловатые узоры становятся все больше, и больше, и больше, пока не заполоняют собой все пространство и не подминают его под себя.

Когда он очухался, Инга Валерьяновна все еще стояла рядом и смотрела на него в упор.

— Все в порядке? — спросила она.

Егор вздрогнул, посмотрел на свои ладони. Они стали шире, короче — родные, мужские. Тело налилось тяжестью, в горле пересохло, он хотел ответить, но захрипел басовито.

Инга похлопала его по плечу.

— Зеркало там, — сказала она. — Сходите, когда будете готовы.

Егор осел на стул, тот глухо скрипнул. Он потрогал лицо — к зеркалу идти было страшно: грубая щетина, скулы, выдающийся нос. Все на месте. Осмотрел себя, как мог, заметил, что лучше сложен, чем помнил себя раньше, — а может, просто моложе. В теле гуляла присущая молодости легкость.

Егор засмеялся, кадык заходил под кожей — почувствовал это физически.

— Вернулся, — сказал он и шумно вздохнул. — Вернулся обратно.

— Не совсем «обратно», — сказала Инга, наблюдавшая за ним, сцепив руки на обширной своей груди. — В дегустации меняетесь не только вы — но и ваш мир, опыт, обстоятельства, люди вокруг. Это побочный продукт дегустации.

И тут до Егора дошло — окатило холодной волной.

— А Линда? — спросил он почти в отчаянии. — Я не найду ее? Она теперь другая?

Инга Валерьяновна опустила глаза:

— Я не могу утверждать, понимаете. Но, конечно, она могла… Да даже наверняка она изменилась, как и вы. Может быть… простите, но ее для вас в этом воплощении может вообще не быть.

Егор вскочил — тело слушалось, тело снова было его — сильное, резкое, крепкое. Это доставило ему наслаждение. Лишь на мгновение.

— Но вы! Почему вы тогда не меняетесь?

— Мы всегда остаемся с вами, — коротко сказала Инга. — Сопровождение в воплощениях.

Егор сел на стул и обхватил лицо руками.

— Погодите расстраиваться, — сказала Инга. — У вас появился шанс на новую жизнь. Используйте его по максимуму.

— Вы каждый раз это говорите, да?

— Да. Это скрипт. — Инга открыла дверь. — Вам пора, зеркало налево, выход направо. И вот ваш бейдж.

Егор покорно пошел к выходу, стараясь не разрыдаться и параллельно думая о том, что некоторая женская часть теперь навсегда с ним.

Он посмотрел на бейдж: Кирилл, двадцать пять лет, студент-медик.

Звучит неплохо. Лучше, чем менеджер, лучше, чем искусствоведша, лучше, чем неудачник-повар. Хуже, чем Елена, которая возглавила ресторан, хотя кто его знает. К зеркалу не пошел.

Церберша на ресепшене мельком взглянула на него и кнопкой открыла дверь.

Егор (Кирилл?) вышел на улицу, стрельнул у охранника сигарету и закурил. Опустился на скамейку и уставился на свои неожиданно модные рыжие ботинки, пытаясь осознать случившееся. Казалось, всё вокруг в матовой дымке — последствия новой дегустации. Егор закрыл глаза. В голове шумело, но он все еще помнил ее голос; помнил, как Линда пахла и как шла по бульвару, курила, запрокидывала голову, смеясь; как он первый и последний раз поцеловал ее и ее губы… Страшнее всего было это забыть. Егор знал — скоро его воспоминания и воспоминания Елены будут все бледнее и бледнее, пока не сотрутся совсем. В груди защемило.

— Эй! — раздался рядом девчачий, но резкий голос. — Ты сел на мое место.

Егор открыл глаза и уставился на источник звука.

Перед ним стояла девчонка — лет пятнадцати, не по сезону легко одетая, длинная челка почти полностью закрывала глаза.

— Где тут написано, что это твое место? — спросил Кирилл грубо.

— Да вот, видишь, тут сумка моя. — И она указала на торбу непонятной формы, полностью увешанную брелоками и значками.

Кирилл плюхнулся на скамейку рядом, в самом деле совершенно ее не заметив. Тоже последствие дегустации, конечно, — не заметить такое сложно.

— Понял. Сорян.

Кирилл подвинулся к краю, чтобы девчонка могла сесть, но она не стала. Стояла и все так же вызывающе на него смотрела.

— Закурить есть?

— А не рано тебе?

Девчонка усмехнулась.

— Я Лу, — сказала она и протянула руку в перчатке с обрезанными пальцами. — Ты тут работаешь?

Кирилл пожал плечами. Какая разница?

— Ну ты же вышел из центра, да? Из дегустационного? — Она смотрела на него хитро, с прищуром.

Он нахмурился:

— Допустим. Тебе-то что?

— Ничего. Я расследование провожу, — призналась она. — Тут все странные такие. И заходят странные, и выходят странные, а я фиксирую.

Кирилл рассмеялся.

— Да мне просто хреново, — сказал он.

Лу не поверила.

— Знаешь, — сказала она, наконец садясь рядом, — мне кажется, вы слишком многого ждете от мира. Дегустируете друг друга, и все равно вам хреново — какой тогда в этом смысл?

Кирилл молчал, и Лу продолжила:

— А я вот ни разу не хотела менять себя.

— Повезло, — хмыкнул Кирилл. — В твоем возрасте такое бывает редко.

— Я знаю, — серьезно сказала Лу. — Но я бы лучше поменяла всех вокруг себя, сечешь? Училку по алгебре, президента, отца.

— Умно, — согласился Кирилл. — Так и чего ты здесь торчишь тогда?

— Я же сказала — провожу исследование. Я блогер, может. Сниму интервью с одним из вас, и будет у меня миллион просмотров.

Кирилл повернулся и внимательно на нее посмотрел.

— Никакой ты не блогер, — вздохнув, сказал он. — Давай рассказывай, на черта тебе это нужно.

— Прям, — фыркнула Лу.

Некоторое время они сидели в молчании.

— Ну я пойду тогда, блогер, — сказал Кирилл, вставая.