Человек, который стал деревом (ЛП) - Стэплдон Олаф - Страница 2

Прежде чем буря утихла, слабый свет снова омыл озябшие листья. Гораздо позже свет запылал, и вернулось тепло. Пробуждённые насыщенным соком, листья пожирали солнечный свет. Опыт, совершенно чуждый человеческому сознанию, хотя знакомый через участие в прошлом дерева. Невозможно найти слова для описания нового экстаза. Ближе всего (сказал он себе) жгучее, огненное ощущение крепкого, выдержанного вина. Но ещё и нечто сродни религиозному чувству, — пылкость, менее очевидная при контакте человеческого нёба с алкоголем; глубина «встречи» и удовлетворения, неизвестная ни в каком человеческом опыте, кроме высочайших проявлений личной любви и, возможно (как он предполагал), мистического экстаза.

Одна мысль давно уже мягко повторялась в заточённом в дереве человеческом разуме, постепенно усиливаясь. Хотя он отведал так много из опыта дерева, но до сих пор не обнаружил его самосознания. Осознаёт ли дерево себя, думал он, как единую сознательную индивидуальность или нет? В одном отношении он, казалось, знал о дереве гораздо больше, чем когда-либо о своём человеческом теле; ибо тонко осознавал фундаментальные физиологические процессы дерева, всю его растительную жизнь; тогда как подробности человеческих физиологических событий, конечно, скрыты слишком глубоко для осознания. Не может ли быть, что сознание дерева целиком находится на этой фундаментальной плоскости? На этот вопрос он пока не мог найти ответа.

Размышляя так о различиях между человеком и деревом, он вспомнил, что его человеческое тело лежит забытым у подножия дерева. С трудом обратил он своё внимание к нему. И обнаружил, что оно в плачевном состоянии. Промокшее и озябшее, при этом пылающее жаром. Сильным жаром. Дыхание тяжёлое и болезненное. Переутомлённое сердце бешено колотилось. Более того, тяжёлая болезнь незамедлительно отразилась на сознании. Он начал бредить. Хлынули мучительные фантазии и галлюцинации из человеческой жизни. В момент просветления он понял, что должен немедленно отвести внимание от умирающего животного, прежнего себя, и укрыться в переживаниях дерева. Бред накатывал снова, но отчаянным усилием сосредоточенного внимания он сумел вырваться в спокойное древесное бытие.

Как ни странно, он не чувствовал сожаления, что навсегда потерял почву под человеческими ногами. Суетливый способ существования всегда его раздражал. На протяжении всех своих человеческих лет он держался в стороне от себе подобных. По натуре он всегда был одиночкой. Тщательно избегал создания каких-либо прочных связей с мужчиной или женщиной. Закоренелый эскапист. И теперь наконец он сбежал навсегда.

Дни сменяли друг друга. Лето перешло в осень. В нарастающем холоде и темноте листья ощущали себя неуютно. Но мало-помалу их чувствительность притуплялась, пока наконец один за другим засохшие хлопья не отделились от древесного тела. С потерей листьев и отступлением соков он лишился большей части восприятия мира. Прежде мучительный холод стал дремотным онемением. Должно быть, он впал в своего рода зимнюю спячку; ибо когда внезапно проснулся, то обнаружил не только смертельный холод во всех членах (кроме хорошо укрытых корней), но и невыносимую, чудовищно тяжёлую ношу на всех ветвях. Он догадался, что такова тяжесть снега. Одна из ветвей сломалась под весом, и весь каркас содрогнулся в агонии. Свежий обрубок, выставленный навстречу морозному ветру, сперва сильно страдал. Но, к счастью, он скоро снова погрузился в зимний сон.

Весна принесла новые переживания. Нарастающее тепло и свет с щекочущим ощущением погнали соки от корней вверх по стволу и ветвям. С подъёмом соков пришло омоложение всего тела и яркость ощущений. Распускание почек, как он обнаружил, представляло сложное переживание: сначала слабое, затем мучительное раздражение, за ним следовал экстатический восторг разворачивания нежных листьев.

Вскоре последовало куда изысканное событие — сексуальное цветение. Как он предположил, женщина в её ежемесячном ритме могла бы пережить его естественнее, чем любой мужчина. Цветение даровало всепоглощающее возбуждение набухания и тоску, лихорадящую всё гигантское тело, вплоть до самых дальних корешков.

И вот наконец он осознал дерево как единую тоскующую самость, сосредоточив внимание в цветках, в неистовом желании и ожидании. Созревшие пестики и тычинки млели от ласки бесчисленных ножек и хоботков насекомых — сватов древесной любви. Тычинки увядали, но завязи, оплодотворённые и набухающие, дарили глубокую и безмятежную радость материнства. По мере того как проходили недели и семена созревали, росло удовлетворение. Когда семена полностью созрели и упали, то всё его древесное существо, так сказать, вздохнуло в свершении и освобождении.

Так, наконец, завершился годичный цикл. Снова шумная осень, зимний сон, напряжённое пробуждение весны.

Год накладывался на год. Он заметил, что для дерева время течёт куда быстрее, чем для человеческого сознания. Жизнь дерева менее насыщена событиями, чем жизнь человека. В некотором смысле она беднее, хотя всё переживается более насыщенно. И поскольку её годы не столь полнятся событиями, то проходят так же быстро, как человеческие месяцы. И потому человек почти мог воспринимать, а не просто осознавать, рост дерева. Ежегодно оно выпускало новые веточки и пробные корешки. С каждым годом великое дерево становилось ещё больше.

Но вот старость принесла в древесину зачатки серьёзной гнили. Целые ветви отмирали и падали.

С течением лет пленённое человеческое сознание всё больше и больше сливалось с сознанием древесным. И всё же сохраняло человеческий интеллект и продолжало аналитически наблюдать за происходящим с деревом.

Именно в старости дерева человек впервые обнаружил иную вселенную древесного опыта, существовавшую всё это время за пределами человеческого понимания. Ему потребовалось изрядно времени, чтобы постичь её значение, но в итоге участие в прошлом дерева позволило осознать, что этот отдельный бук психологически укоренён в жизни соседнего леса и даже далёких лесов. Его человеческое сознание с трудом дотянулось до этой огромной области. Но и это ещё не всё. Ему стало ясно, что, помимо опыта древесной жизни весной, перед ним разворачивался столь же обширный опыт осенних деревьев. Доносился тропический и субарктический древесный опыт. Он смутно участвовал в общем сознании всех деревьев, более того — всей земной растительности.

Сказать это просто; но действительное значение для одинокого человеческого разума в отдельном дереве постигалось с трудом и болью. Подобно новорождённому младенцу, человек должен был сориентироваться в открывшейся вселенной. Ибо дело не только в том, что его захлестнуло подавляющим потоком нового опыта того же порядка, что и опыт отдельного дерева. Не только в том, что на него со всех лесов, прерий и джунглей мира обрушилось больше света, тепла, дождя, холода, напряжения и корневых прощупываний. К счастью, он осознавал лишь случайные и колеблющиеся следы всей огромной растительной жизни. Если бы весь её объём постоянно обрушивался на него, то он, несомненно, сошёл бы с ума. Но образцы, так сказать, проплывали перед его взором исследователя, и с их помощью он выстроил беглый набросок всей жизни земной растительности.

Но это, как уже говорилось, было не всем и даже не самой значительной частью нового опыта. С ним происходило нечто гораздо более основательное, нечто такое, что изолированному и точному человеческому восприятию чрезвычайно трудно уловить. В человеческой жизни он был любопытным, но не слишком понимающим читателем мистиков. Бывали моменты, когда он сам, казалось, оказывался на пороге некоего мистического переживания, но он никогда не мог взойти на этот порог, не говоря уже о том, чтобы переступить его. Теперь он чувствовал, что глубокое соучастие в жизни великого дерева открыло перед ним сферу, гораздо более обширную, куда собственное беспомощное человеческое сознание могло когда-либо проникнуть, и гораздо более обширную, чем просто жизнь всей растительности. Оно привело его (так он сформулировал это для себя) в присутствие Бога. Как будто растения с их менее индивидуализированным сознанием постоянно открыты божественному; как будто все они, до единого, вообще не являются реальными индивидуальностями, а скорее (как он образно выразился) конечностями и органами чувств Бога. Но эта странная «открытость божественному», где так легко соучаствовала вся растительность, оказывалась слишком трудна для аналитического человеческого разума. Выходило, что с помощью дерева он всё-таки ступил на порог, но проникнуть дальше не смог.