Варяг IV (СИ) - Ладыгин Иван - Страница 15

Настоящие викинги. С виду — прямо из героической саги, из времени первых конунгов. Те, для которых закон — сила предков, а бог — собственный занесенный топор. Те, кто не признает новых порядков, новых богов и новых людей.

Инстинкт самосохранения сжал все тело в тугую пружину. Рука сама потянулась к длинному саксу за поясом — единственному оружию, что было при мне. Я был без доспехов, без шлема, без щита. Только нож против двух топоров, каждый из которых мог разрубить сосну пополам.

— Зря ты затеял эту стройку, конунг. — сказал тот, что был чуть левее и, судя по всему, старше. Он сплюнул на снег перед собой. Слюна тут же замерзла желтоватым комком. — Ты плюешь в лицо Гранборгцам. На пепелищах наших отцов, на костях наших дедов ты свой Новгород лепишь. Боги гневаются на тебя. Земля стонет под твоими срубами. Мы слышали ее стоны.

Я оценил расстояние. До них — шагов десять, не больше.

— Кто вас послал? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно, без тени того смятения, что бушевало внутри. — Хёвдинги Гранборга? Недобитки Торгнира? Кто шепнул вам, что моя смерть вернет пепелищам жизнь?

Второй викинг высокомерно ухмыльнулся.

— Никто. — бросил он, вытягивая топор из-за пояса. — Мы — вольные люди, и сами пришли по твою душу. Думаю, наши старики улыбнутся в Вальхалле, если мы тебя прикончим прямо здесь…

— Вы уверены? — попытался я потянуть время.

— Ага… — буркнул другой и метнул в меня нож…

Глава 6

Навстречу моему лицу поплыл осколок ночи, откованный в вороненую сталь. И в этом щедром подарке времени — в секунде, растянутой в целую жизнь — я смог различить желтую луну, застрявшую в полировке, рваные края зазубрин, похожие на следы мышиных зубов, и бесчисленные нити царапин, сплетающиеся в молчаливую историю камня и металла. Мир замер, чтобы я мог попрощаться с ним, глядя в его самое острое зеркало.

Но вот так просто уходить отсюда мне не хотелось. Тело взбрыкнуло, а адреналин ударил в виски…

Левой рукой я резко рванул плащ: волчья шкура взметнулась чёрным крылом, расправилась в воздухе, принимая удар. Тяжёлый мех, продубленная кожа — всё это сработало, как пасть самого Фенрира, разверзшаяся, чтобы проглотить смерть.

Нож вошёл в складки с глухим чавканьем, будто мясник всадил тяжелый тесак в тушу.

Я крутанулся на пятке, закручивая ткань вокруг лезвия, и дёрнул плащ на себя. Металл жалобно звякнул, кувыркнулся в воздухе и исчез в сугробе справа, подняв фонтанчик ледяной пыли, которая тут же осела мне на сапоги.

— Ублюдки! — выдохнул я с яростью…

Но для них это слово сработало как команда.

Они налетели одновременно, словно только и ждали этого мгновения, словно их руки были связаны одной незримой нитью, которую дёрнул невидимый кукловод.

Первый бил топором сверху вниз, целя в ключицу: тяжёлый удар, рассчитанный разрубить меня до самой грудины, развалить надвое, как полено. Я ушёл вправо, но нога предательски скользнула на примёрзшем, утрамбованном ветрами снегу — чёртова гололедица, вечный враг всякого, кто носит подошвы без шипов!

Топор скользнул по плечу, сдирая кожу и мех куртки, разрывая нитки, которыми я сам чинил этот рукав после прошлого похода. Я даже не почувствовал боли — только жар, обжигающий, как прикосновение раскалённого железа.

Второй, тот, что был помоложе, с жидкой бородёнкой и бешеными глазами, — бил сбоку, целя мне в поясницу, туда, где даже у самого защищённого воина остаётся уязвимое место. Я рванулся назад, падая в сугроб, и топор просвистел в волосах — я почувствовал, как холодное железо чиркнуло по макушке, срезав несколько прядей…

Один проклятый миллиметр — и мозги вытекли бы на снег, смешавшись с грязью.

Падение выбило из меня дух… Воздух вылетел из лёгких клубом пара, оставив после себя пустоту и жжение.

В тот же миг первый нападающий занес топор для решающего удара, метя мне прямо в лицо. Лезвие сверкнуло в лунном свете, и я понял, что не успеваю уклониться.

Я выбросил правую руку вверх, ловя его запястье. Ладонь скользнула по мокрому рукаву, но пальцы всё же сомкнулись на его запястье. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, и в этот момент я со всей силы пнул его в колено. Сапог попал в чашечку — я почувствовал, как она хрустнула под подошвой. Он взвыл, пошатнулся, и его топор воткнулся рядом с моей головой, обдав лицо ледяной крошкой.

Второй уже заходил с другой стороны. Я видел его краем глаза — он бежал ко мне, занося топор для удара, целя в ноги, в живот, куда придётся. Я рванулся в сторону, перекатился по снегу, и его бродэкс с маху врубился в то место, где я только что лежал, взметнув фонтан снега и мёрзлой земли.

Его компаньон, несмотря на сломанное колено, не отставал. Он опёрся на рукоять оружия, выпрямился и снова пошёл на меня, волоча ногу. В его глазах горела такая ненависть, что первобытные инстинкты во мне запели на новый лад…

Я вскочил на одно колено и выхватил сакс. Нож был со мной всегда. Тридцать три сантиметра стали, закалённой по моему же способу, — мягкая сердцевина для упругости, твёрдая острая кромка. Идеальный баланс…

Молодой уже подбегал, размахивая топором. Я не стал ждать — метнулся ему навстречу, подныривая под замах, и ткнул саксом куда придётся. Лезвие вошло ему в бок, чуть выше пояса, скользнуло по рёбрам и провалилось внутрь. Я провернул нож и рванул в сторону, расширяя рану.

Он закричал, выронил топор и схватился за бок, из которого хлестала кровь, заливая штаны, снег и мои руки. Я выдернул сакс, и вместе с лезвием наружу вывалился тёплый, скользкий комок кишок. Они упали на снег, задымились на морозе, и мерзкий запах ударил в ноздри.

Парень смотрел на свои внутренности, вываливающиеся из живота, и глаза его становились пустыми, белыми, как у варёной рыбы. Он ещё стоял секунду — другую, а потом рухнул на колени, завалился на бок и затих, только ноги ещё подёргивались в предсмертной судороге.

Но другой мужик был уже рядом.

Он обрушил топор мне на голову, целя в темечко. Я едва успел отшатнуться — лезвие врезалось в плечо: боль вспыхнула ярким факелом, левую руку будто окатило кипятком, а потом она онемела и повисла плетью. Я зарычал от злобы и бешенства и дернулся в сторону.

Случайно поскользнулся, в очередной раз упал на спину, а лысый здоровенный ублюдок навалился сверху, пытаясь добить меня. Его топор застрял в моём плече, он дёргал его, пытаясь выдернуть, и это причиняло мне адскую боль. Я бил его саксом куда попало — в бок, в живот, в бедро. Лезвие входило легко, выходило, снова входило, застревало и путалось в его толстой шубе… Кровь брызгала мне в лицо, в глаза, попадала в рот, расцветая солёным горячим лепестком в глотке…

Он взревел, выпустил топор и схватил меня за горло. Пальцы сдавили кадык — я захрипел, задыхаясь. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Я ткнул саксом ему в подмышку — раз, другой, третий. Гребаный мех блокировал часть ударов, поэтому они были не смертельны. И этот гад никак не отпускал меня. Тогда я ударил его в глаз.

Сакс вошёл мягко… Лезвие провалилось в глазницу, и оттуда хлынула тёмная кровь, смешанная с чем-то белым и желеобразным. Он закричал, отпустил мою шею и схватился за лицо. Я рванулся, пытаясь вырваться, но он был слишком тяжёл. Мы катались по снегу, по крови, по грязи, по кишкам его подельника. Я чувствовал, как подо мной хлюпает что-то мокрое и скользкое, как замерзающая кровь липнет к одежде.

Наконец мне удалось вывернуться. Я оказался сверху, прижал его коленом к земле, и свободной рукой нащупал камень.

Я обрушил булыжник ему на лицо.

Хрустнула скула.

Затем еще…

Лопнула губа, раскрошились зубы.

Затем еще и еще…

Нос провалился внутрь, а лицо превратилось в кровавое месиво.

Он дёргался подо мной, пытаясь закрыться, но я бил снова и снова, пока камень нестал скользким от крови, а его голова не превратилась в бесформенное месиво из мяса, костей и волос.