Варяг IV (СИ) - Ладыгин Иван - Страница 2

— Я туда не тороплюсь, дурачина. — ткнул я друга в плечо кулаком, и на моём лице на миг появилось что-то вроде улыбки. — В Вальхалле нет Астрид. А без неё и вечная жизнь — как мёд без хмеля. Пустота…

И странное дело — мысли о разгневанной жене почему-то веселили меня. Вытесняли тяжесть только что случившегося. Ее вздернутый носик, усыпанный веснушками. Рыжее пламя волос, выбивающееся из-под теплого платка. Праведный гнев в ярко-голубых глазах, тот самый, что заставлял трепетать даже бывалых воинов. Все это казалось сейчас невероятно милым, теплым и… живым. Полной противоположностью этой ледяной кровавой сказке…

Тушу разделали с тем практичным усердием, которое свойственно людям, знающим цену каждой капле жира, каждой косточке… Ножи работали мерно, почти заунывно, выводя на плоти узор, известный каждому с детства. Шкура сошла, как пергамент со старой книги. Мясо, тяжёлое и молчаливое, упаковали в холст, будто укладывали спать. Собак разместили рядом — живых к живым, мёртвых к мёртвым, не смешивая состояний. Это было переписывание жизни из одной формы в другую, строчка за строчкой, без суеты.

Нансэна завернули в его же плащ — синий, с выцветшей вышивкой по краю. Его лицо под капюшоном было удивительно спокойным, почти удивлённым. Как будто он увидел что-то такое, что мы, живые, никогда не поймём. Его положили на отдельные сани, и кто-то из старых воинов положил ему на грудь его же топор — рукоятью к подбородку, чтобы в Вальхаллу он пришёл не с пустыми руками.

Мы двинулись к ближайшей охотничьей хижине — до неё было несколько часов пути на лыжах и санях. Солнце уже катилось к краю мира, снег губкой впитывал синеву неба, розовое дыхание облаков, лиловую память о дне. Каждый выдох превращался в ледяное облако, которое тут же разрывалось ветром и рассеивалось за спиной, как дым от костра.

Я шёл впереди, продавливая лыжню в нетронутой белизне. Ноги горели от напряжения, спина ныла тупой, однообразной болью. Но в этой боли была странная успокаивающая ясность. Как будто вместе с потом, вместе с каждым тяжким вздохом из меня выходили все думы. Оставалось только тело. Снег. Дыхание. И необходимость дойти.

Мы добрались до хижины уже в глубоких, синих сумерках. Это была низкая, приземистая постройка из толстых, почерневших от времени брёвен. Из трубы поднимался тонкий, прямой столбик дыма — кто-то из передовой группы уже развёл внутри огонь, и этот дымок был самым красивым зрелищем за весь день.

Лагерь разбили быстро, без лишних слов — как делают все люди, уставшие до предела. Сани поставили в круг, собак привязали к колышкам, натянули несколько дополнительных палаток из пропитанных жиром оленьих шкур. Для меня, как водится, поставили отдельный шатёр побольше — с деревянным настилом внутри, чтобы не спать на снегу, и медвежьей шкурой у входа вместо двери. Эдакий знак уважения… Конунг есть конунг, даже если он промок до нитки и пахнет кровью и потом.

Внутри хижины было тесно, дымно и жарко. Очаг горел прямо в центре земляного пола, дым уходил в отверстие в потолке, но часть его всё равно оставалась внизу, едкая рука дыма дергала за бороды, щипала глаза и горло. На грубых скамьях вдоль стен сидели воины, снимали верхнюю одежду, растирали замёрзшие, побелевшие пальцы.

Мне подали чашу с горячим… Это был густой, как рассвет, бульон из оленины, что знала только свободу и бег. На дне супа плавали кусочки кореньев, хранящих память о каменистой почве. Есть это было всё равно что принимать благословение: суровое, без сладости, но честное до костей. Я выпил залпом, не чувствуя вкуса, и только потом тепло начало разливаться по желудку, медленно, лениво, отогревая изнутри, как солнечный луч в пасмурный день.

Потом появился мёд. Его разлили в деревянные кубки и рога, и суетливая тишина постепенно сменилась гулом голосов…

Эйвинд протиснулся ко мне через толпу, держа в каждой руке по полному рогу. Его лицо было раскрасневшимся от жары и хмеля, глаза блестели, как отполированные сапфиры на дне быстрой реки.

— На вот… — он сунул один рог мне прямо под нос. — Согрейся! А то хмурый ходишь всю охоту, будто на похороны собрался, а не на медведя!

— Да это не охота! — ворчал я, принимая кубок. Мёд был тёплым, почти горячим. — А проклятое выживание. Мы весь Буян исколесили вдоль и поперёк, собирая вейцлу и выбивая последнюю дичь из лесов. Война с Харальдом и наши внутренние распри вычерпали закрома до дна. Голод — вот наш главный враг сейчас. А я уже устал. Устал от леса, от холода, от этого вечного ощущения, что мы на краю пропасти.

Эйвинд присел рядом на корточки, упёршись локтями в колени. Его улыбка стала немного кривой и задумчивой.

— Ну, так истинный конунг всего Буяна должен заботиться о своём народе! — он сделал глоток из своего рога, облизал губы, на которых уже выступала липкая сладость. — И знать все свои земли — каждую тропку, каждую лощину. А ты, брат, конунг — что надо! Со многих взял дань чисто символическую, только чтобы не голодали да признали власть… Сказывают, некоторые бонды теперь вплетают твоё имя в висы, рядом с Тором да Одином. На дверных косяках режут, будто защитную руну.

Усмешка сорвалась с моих губ сама собой — короткая, сухая, больше похожая на гримасу. Взгляд утонул в очаге, в этой вечной пляске огненных духов, что рождаются из ничего и в ничто же возвращаются. Такие же бесплотные, как моя уверенность.

— Лучше бы я остался обычным бондом… — протянул я мечтательно. — Со своим хутором, своей землёй, своей Астрид. Меньше проблем было бы. Меньше этих… ожиданий, что висят на шее, как жёрнов.

Эйвинд повернулся ко мне. Шутка слетела с его лица, оставив после себя голую серьёзность. Он поднял свой рог и чокнулся с моим.

— А у нас бы прибавилось проблем… — сказал он уверенно. — Без тебя мы бы до сих пор с Торгниром грызлись, как псы над костью. А Харальд бы уже давно пепелище на месте Буяна разровнял и сеял бы там свою железную пшеницу. Выпей, брат. За то, что есть. А не за то, что могло бы быть.

Мы выпили. Мёд был крепким, голова сразу стала тёплой, лёгкой, как будто наполненной пухом. Мысли поплыли, стали более плавными, менее острыми.

— Новых новостей из-за моря не было? — спросил я, поворачивая пустой рог в руках.

Эйвинд пожал плечами, отломил кусок вяленой оленины с общего блюда, лежащего на колоде рядом, и принялся жевать…

— Не-а… — буркнул он сквозь пищу. — Кто зимой ходит по морям? Только самоубийцы да отчаянные торговцы, которым нечего терять. Лёд стоит, ветра — будь здоров, рвут паруса, как паутинку. Да и корабли все на приколе. Зима — время не для плаваний, брат,а для выживания.

— Что? Даже слухи не ходят по морям? — добавил я, салютуя кубком своим дружинникам, которые уселись в уголке на разостланных шкурах и достали доску для хнефатафла. Костяные фигурки — одни светлые, другие тёмные — уже были расставлены на расчерченном поле. Один из воинов бросил игральные кости, чтобы определить, кто ходит первым.

Эйвинд проследил за моим взглядом и хмыкнул. Звук был полон снисходительного понимания.

— Думаю, всё без изменений… — сказал он, отпивая мёд. — На землях почившего Харальда по-прежнему идёт война между его сыновьями за власть. Как волки в загоне — грызутся, пока не останется один. Пока один из них не прирежет остальных, у нас есть время. Время на отдых. На подготовку. На то, чтобы набраться сил. — Он икнул, громко и смачно, и сам ухмыльнулся своей непроизвольной грубости. — Прости. Мёд сегодня что-то сильный попался. Словно сама Гуннхельд варила.

Я кивнул, не сводя глаз с игры. Гуннар передвинул свою фигурку — коня, кажется, — по полю. Хнефатафл — игра не на удачу. Это игра на ум, на терпение, на способность предвидеть ходы противника на несколько шагов вперёд. Нужно окружить короля противника, защищая своего. Тихая, медленная, интеллектуальная битва. Мне всегда нравилось наблюдать за ней. Это был один из тех редких моментов, когда можно было забыть, что ты конунг, и просто быть зрителем.