Варяг IV (СИ) - Ладыгин Иван - Страница 8

В дверях появились знакомые фигуры. Мужчины скинули на протянутые руки раба свои роскошные, отороченные темным мехом шубы, и под ними открылись добротные шерстяные плащи поверх кожаных курток. На поясах у каждого висел длинный нож в искусно отделанных ножнах.

Первым переступил порог Торбьёрн Эйольвсон, тот самый, о ком недавно шла речь. Будущий зять был ровесником Колля, но годы согнули его сильнее. За ним, прихрамывая, но неся свою мощь с достоинством, вошел еще один будущий родственник — Асмунд Сигтрюггсон. Широкий в кости, с грудью, как бочка, и окладистой седой бородой, заплетенной в две косы. Его взгляд был тяжёл и властен. А вот третий был помоложе, лет пятидесяти. Грим, по прозвищу Волчья Пасть — так все звали этого хёвдинга с обрывистого южного берега.

Они устремились к очагу и протянули к живительному теплу окоченевшие пальцы.

— Здравствуй, Колль, — прохрипел Торбьёрн, растягивая беззубый рот в радушной улыбке. — Не ждал гостей с первыми лучами, поди?

— В такую погоду гость у очага — лучший подарок, — отозвался Колль, широким жестом указывая на скамьи вокруг стола. — Садитесь, грейтесь. Мёд сейчас поднесут, а он холод быстро отвадит.

Мужчины молча расселись, рабы задвигались быстрее: появились новые кубки, свежие миски, блюда с едой. Воздух наполнился запахом мокрой собаки и аппетитным духом только что испеченного хлеба.

Выпили первый глоток — за встречу. За здоровье хозяина. За удачу в делах. Колль ждал, не проявляя нетерпения. Он по опыту знал, что такие люди, в такой час, просто поболтать у огня не собираются…

Торбьёрн, осушив изрядную долю кубка, вытер губы тыльной стороной ладони и уперся своим проницательным взглядом в Колля.

— Ну что, старый ворон? Как тебе вчерашняя… речь нашего золотоволосого чужестранца?

Колль медленно поставил свой кубок на стол.

— Какая речь? Та, где он нас, вольных бондов и хёвдингов, в каменщиков и землекопов нарядить решил?

— Именно её, — кивнул Асмунд. — Про Новгород и стирание имени Гранборга из истории. Все эти… планы. Дороги, мельницы и так далее…

— Паршивое решение… — сказал Колль без утайки. — Крайне паршивое!

Торбьёрн перевел взгляд с Асмунда на Грима, потом снова на Колля. Уголки его глаз собрались в лучистые морщины.

— Вот и мы так полагаем. — произнес он. — Да и многие думают так же. Но рот открывать никто не торопится.

— А чего молчать-то? — Колль пожал дряхлыми плечами. — Правда — она как заноза в пятке. Чем дольше ходишь с ней, тем глубже входит, тем страшнее потом выковыривать. Надо что-то делать. А то он нас, старых псов, на своих стройках сгноит. Потеряем мы многое… Вот увидите! Боги его любят… Победы ему шлют, удачу. Только боги — народ капризный. Сегодня любят, а завтра — забыли.

— Смелые речи, Колль, — заметил Грим, и его единственный глаз блеснул, как отполированный кремень. — Очень смелые. При всех бы так говорил.

— А чего бояться-то? — Колль отхлебнул мёду. — Я перед богами чист. Никогда за спиной удар не наносил, слабого без причины не притеснял, клятвы не нарушал. И пожил я… ой, как пожил. Конунгов разных видал. И мудрых, и глупых, и жестоких. Пережил всех. Так что страх — не мой спутник. Смерть — она уже в сенях стоит, костяной рукой в дверь стучится. Не запугаешь.

Асмунд вдруг ударил кулаком по столу. Лицо его потемнело и налилось кровью.

— Я из Гранборга, Колль, — сказал он, и голос его налился старой, нестерпимой горечью. — Там родился. Там первый раз в бой пошел. Там первую жену взял, детей родил и детей же в курганы опустил. И я знаю, что не воины Торгнира первыми огонь к стенам поднесли. Это был его друг. Эйвинд, кажется… Они сожгли свой же город, чтобы врагу не достался. А мои братья и сестры… они остались. Добрые люди! Чтили богов, поминали предков. Их кости теперь — часть того пепла, на котором он свой «Новгород» воздвигнуть хочет!

Колль молча кивнул. Эти слухи давно ходили по Буяну. Но из уст Асмунда, чей род веками жил в Гранборге, они звучали не как сплетня, а как клятвенное свидетельство.

— Вот и я о том же, — тихо, но весомо сказал Колль. — Нельзя, чтобы нами правил человек, для которого наша память — сор. Для которого наши старики — балласт. Он молод. Он только вперед смотрит, говорят. А я вижу, как он подрубает сук, на котором сидит. Дерево рухнет. Его придавит. И нас вместе с ним заодно.

Торбьёрн обвел взглядом всех троих, и его лицо превратилось в маску делового купца.

— Было бы славно, Колль… было бы очень кстати, если бы нами правил человек старой выделки. Вроде тебя…

Колль, как раз подносивший кубок ко рту, поперхнулся.

— Я? — выдавил он.

— А что не так? — вступил в беседу Грим. — Тебя все знают, Колль. Все уважают. В молодости ты был почти берсерком, каких поискать еще надо. С Бьёрном Весельчаком, светлая ему память, за одним веслом сидел. Пол-юга на драккаре исходил. И головой ты всегда шевелил. Не лез, где можно обойти. Богатство у тебя… да, не такое показное, как у того торгаша Берра. Но зато умнее ты его вдесятеро! И надежнее. А Берр — как парус. Куда ветер, туда и он. А ты — как скала у входа в бухту. На тебя можно опереться.

Колль с удивлением почувствовал, как под грудью стало разливаться странное тепло. Ему льстили, и он был нужен… Но, боги, как она эта лесть была сладка. Как первый глоток воды после долгого перехода по солончаку. Он откинулся на спинку кресла, делая вид, что всё обдумывает и взвешивает. А старое сердце тем временем забилось чаще и сильнее от щемящего забытого азарта. Та жажда, что дремала в нем долгие годы, жажда настоящей, ощутимой власти, шевельнулась и подняла голову, как змея, согретая первым весенним солнцем.

— Берр… — протянул он медленно. — Да, Берру веры — нет. На прошлом тинге, когда Рюрик его берсерка в грязь втоптал, он чуть не обмочился от страха. Потом сразу к новому конунгу на поклон побежал, виляя хвостом. Такому служить — позор для любого, у кого в груди еще бьется сердце воина.

— Точно! — горячо подхватил Торбьёрн. — Мы бы и к нему пошли, к Берру, с нашим… недовольством. Но он уже продал душу за место у нового трона. А вот тебе служить, Колль… Нам было бы за честь. За большое удовольствие!

Колль уставился в огонь. Языки пламени лизали черное нутро очага, отбрасывая на лица заговорщиков причудливые тени. Он представил себя на том высоком месте в чертоге. Не гостем, не советчиком, а хозяином. Представил, как ему кланяются не из вежливости, а из почтения. Как его слово становится законом для всего острова. Какая это была бы слава для его рода! Для его сыновей, которые бы стали не просто хирдманами, а правой рукой конунга! Для тех самых дочерей, которых он только что обрекал на брак со стариками… Их статус взлетел бы до небес. Они стали бы женами не просто богатых бондов, а приближенных самого правителя.

— Может… может, ты поможешь нам избавиться от этого юного выскочки, Колль? — голос Грима стал тише. — А мы… мы тебя не забудем. На следующем тинге тебя и выберем. Единогласно. Конунгом Буяна. Не самозваным «дваждырожденным», а законным, избранным старейшинами, по обычаю предков!

Колль закрыл глаза. В голове гудело от нахлынувшего вихря возможностей. Он снова чувствовал под ногами палубу драккара, качающуюся на волнах. Чувствовал ветер перемен, бьющий в лицо, и запах чужой земли, которая вот-вот станет его добычей.

— Может, и помогу, — сказал он наконец, открыв глаза. — А может, и нет… Мне нужно всё обдумать. Взвесить каждое слово, каждый шаг. Такое дело впопыхах не делается. Один неверный шаг — и мы все в яме окажемся.

— Да чего тут долго думать, старик? — нетерпеливо встрял Асмунд. — Скажи прямо: ты хочешь, чтобы твои сыновья спины гнули на стройке этого проклятого Новгорода? Камни таскали, как последние трэллы? Или ты хочешь видеть их снова в кольчугах, в первых рядах хирда, грозой для врагов, под твоей собственной, мудрой и твердой рукой? Чтобы они ходили в походы не по прихоти мальчишки, увлеченного сказками, а по твоему проверенному разумению?