Покаяние - Коваль Кристин - Страница 15

Дэвид убирает руки со стола и скрещивает их на груди.

– Ты не работала с тех пор, как Нико поставили диагноз.

Они свирепо смотрят друг на друга с разных концов стола.

– Я постараюсь сократить расходы, насколько смогу, – говорит Мартина.

Их глаза полыхают гневом, и она встает, надеясь уйти до того, как Энджи с Дэвидом взорвутся, но уже поздно. Из-за стресса от случившегося или же они просто несчастливы в браке – сложно сказать.

– Это ты виноват. Это твой пистолет.

– Он лежал в сейфе.

– Кто угодно мог подсмотреть код, когда ты закрывал сейф после работы. Ты не особо осторожничал. – Энджи мнет одну ладонь второй, а потом сцепляет пальцы, будто пытаясь удержаться, чтобы не ударить Дэвида, как она тогда ударила себя.

– Мне что, надо было выгонять всех из комнаты, как только я приходил домой?

Энджи пожимает плечами.

– Даже если так, код – это даты их рождения. Кто угодно бы догадался.

– Нора бы так не поступила, если бы ты уделяла ей хоть половину того внимания, которое уделяла Нико. – Лицо Дэвида перекашивается так, будто он пытается согнать с него мошку.

– Ты серьезно? Ты считаешь, я любила Нико больше, чем Нору?

– Ты сама знаешь, что так и было.

– И ты думаешь, что она это сделала нарочно? Потому что злилась на меня? – Энджи говорит медленно, будто взвешивая каждое слово, обдумывая, как оно звучит и какое несет значение.

Мартина собирает бумаги и осторожно засовывает их обратно в портфель.

– Ты всегда любила его больше. Ты ясно дала понять. Господи, да ты любила его больше, чем меня. – Голос у Дэвида уверенный и бесцветный.

– Я пойду, – говорит Мартина, не уверенная, что они ее слышат. – У вас личный разговор, а расходы мы можем обсудить потом. Завтра я встречаюсь с Норой, мне нужно рассказать ей, какие обвинения выдвинул прокурор, и объяснить, что он собирается отдать ее под суд как взрослую.

Энджи и Дэвид не сводят глаз друг с друга и не смотрят на нее, когда она направляется к двери.

– Ты решил, что я люблю его больше, потому что я столько ухаживала за ним? Господи ты боже мой, Дэвид. А что я должна была делать? Идти преподавать вместо того, чтобы возить его на терапию и к врачам? – Энджи срывается на крик, и ее слова летят вслед Мартине, которая закрывает за собой дверь.

На улице чирикают сидящие на дереве птицы, их щебет похож на яростную какофонию.

Перед тем, как войти в изолятор, Мартина роется в сумке в поисках жевательных таблеток от изжоги, вытаскивает одну, а затем, подумав хорошенько, – вторую. Своими силами ей не справиться. Ту девочку, которая бросила ребенка, она взялась представлять только потому, что никто больше не хотел, а не потому, что она специалист по защите обвиняемых в убийстве несовершеннолетних. «Если ты будешь представлять ее интересы, это плохо отразится на твоей репутации, – сказал ей кто-то из друзей. – Она ведь избавилась от ни в чем не повинного ребенка». Но в глубине души Мартина понимала, в чем там дело, и знала только, что девушке нужен адвокат. Ей едва исполнилось шестнадцать, а о беременности она, скорее всего, узнала, когда ей было пятнадцать, и ото всех ее скрывала, в том числе от родителей. Мартина помнила, как тяжело быть молодой матерью: сначала ты – это ты, а в следующее мгновение ты уже мамочка, ответственная за чужую жизнь, за хрупкое краснолицое существо, которое постоянно досаждает тебе плачем, и плач этот задуман природой так, чтобы действовать тебе на нервы. Девочка, как большинство новоиспеченных матерей, запаниковала, но запаниковала одна, в школьном туалете. Она не заслуживала большого срока за покушение на убийство, она заслуживала шанса исправить ошибку, заслуживала того, чтобы ее перестали осуждать и снова приняли в общество. Мартина не хочет жить в мире, где главенствует принцип «око за око», и она никогда не понимала, как могут те же самые люди, твердящие, что Иисус велит подставлять вторую щеку, жаждать крови, когда дело касается пенитенциарной системы. Люди, которые ошибаются, не заслуживают того, чтобы от них избавлялись, как от мусора, даже если это бросившая собственного ребенка девочка.

Даже если это сестра, застрелившая брата.

Но все это не отменяет того факта, что дело Норы Мартине не по зубам, да и ставки куда выше. Ей все-таки вменяют не покушение на убийство, а убийство, и, если прокурору удастся передать ее дело из суда по делам несовершеннолетних в окружной суд, последствия для нее будут как для взрослой. Хотя законами Колорадо это разрешено, Мартина не понимает, как может система так легко перестать считать тринадцатилетнего ребенка ребенком, и понятия не имеет, как этому сопротивляться. И Нора до сих пор не разговаривает, что усложняет дело. Она вроде бы слушает, но не отвечает. Она ест, спит, делает, что говорят, ходит на уроки. И на этом все. Сегодня, правда, она поднимает на Мартину глаза, когда та входит в комнату для свиданий, если ее можно так назвать. Она скорее напоминает помещение для допросов: металлический стол, три оранжевых пластиковых стула, уродливых и жестких, но это единственные цветовые пятна в комнате, где стерильно, как в операционной.

– Привет, Нора. – При мысли об очередной встрече, на которой будет говорить она одна, Мартина пала духом, поэтому в этот раз подготовилась заранее и принесла с собой акварель. Она наливает воду из бутылки в пластиковый стаканчик и пододвигает к Норе вместе с красками, кистью и бумагой. – Это тебе. Можешь рисовать, пока мы разговариваем.

Нора впервые глядит ей в глаза по-настоящему, а не безжизненным, расфокусированным взглядом, которым она смотрит с момента ареста. Мартина с облегчением вздыхает и вытаскивает блокнот, стараясь остаться невозмутимой.

– Не стесняйся, – подбадривает она. – Твой папа говорит, ты хорошо рисуешь.

Нора окунает кисть в стаканчик и кончиком смачивает черный цвет. Она водит кистью туда-сюда, набрасывая что-то тонкими линиями.

– Нора, рано или поздно нам придется поговорить. Я твой адвокат, я на твоей стороне, ты же понимаешь? И с психиатром тебе тоже нужно разговаривать, когда она приходит. Она тоже за тебя.

Кисточка все танцует по бумаге, руководимая призраком того человека, которым раньше была Нора, но девочка не подает признаков, что услышала слова Мартины. Время от времени она проводит рукой по лицу, будто сгоняя муху, и один раз шлепает себя по лбу, но в этом стерильном помещении никаких мух нет.

– Давай пройдемся по хронологии. На прошлой неделе прокурор возбудил уголовное дело об убийстве первой степени. Предварительное слушание назначено на семнадцатое ноября. Через пятнадцать дней после предварительного слушания ты должна подать свое заявление, то есть сообщить суду, признаешь ты себя виновной или нет.

Перед посещением Мартина решила не говорить Норе о том, что прокурор угрожает судить ее как взрослую. Гил Стаки объявил о своем намерении, но никаких документов пока не подал, и она еще надеется его отговорить. Вероятность отбывать наказание во взрослой тюрьме испугает ее, и это только навредит делу. Но и такой мягкий подход, кажется, не работает. Сейчас, когда Мартина объясняет, как будет идти процесс, график которого висит на холодильнике у Шиханов, даже ей самой кажется, что все это просто «бла-бла-бла». Она объясняет ход процесса каждую их встречу, потому что беспокоится, что в прошлый раз Нора ничего не поняла, но как Нора, ребенок, вообще может воспринимать все то, что говорит Мартина? Она замолкает и сжимает губы – может, она все делает не так, – но тут Нора поднимает глаза от рисунка и кивает.

– Спасибо, Нора, – говорит Мартина, бросив всякие попытки изображать невозмутимость. – Значит, сегодня ты готова поговорить?

Нора опускает голову. Еще нет.

– А можешь вместо ответов кивать, если «да», и качать головой, если «нет»?

Нора кивает.

– Ты уже вспомнила, как все было?

Нора колеблется, потом качает головой.

– Ты знаешь, почему ты здесь?

Кисточка запинается, вместо зига выходит заг, и Нора еле уловимо кивает, движение ее головы едва заметно – как и очертания появляющихся на бумаге гор.