Покаяние - Коваль Кристин - Страница 9

– Смотри! – говорит Ливия. – Там… Там тот зверек в маске. Вон! Видишь?

– Да, мамочка. Это енот. Кажется, он не понимает, какое сейчас время суток, они ведь обычно выходят по ночам, – мягко говорит Энджи, как обычно стараясь не обращаться к Ливии как к ребенку, который не понимает, что ему говорят, хотя иногда так и происходит. – Он, наверное, хочет наесться перед зимой, как медведи.

Ливия кивает в знак понимания. Иногда Энджи приносит акварель, чтобы вместе порисовать, а это проще, чем поддерживать беседы о том, что происходит по другую сторону окна, но сегодня ей нужно кое о чем поговорить, кое о чем, что, как она надеется, случилось уже достаточно давно, чтобы Ливия об этом помнила. В первые несколько дней после того, как Нора застрелила Нико, Энджи думала только о своей собственной боли. Но на сегодняшних похоронах она осознала, что́ чувствовала ее мать столько лет назад, и это осознание ее потрясло. До этого она думала о смерти Дианы только с точки зрения своего восприятия, но теперь нужно посмотреть на нее с той стороны, которой она всегда избегала. Может, если она поймет боль, которую Ливия испытала, потеряв ребенка, это поможет ей приглушить ее собственную.

– Мамочка, я хочу поговорить о Диане, – говорит Энджи и ждет, чтобы посмотреть, какая часть Ливии здесь сегодня. Не стоит давить, она это знает, но ее снедают мысли о похоронах Нико и о том, что его больше нет и никогда не будет.

При упоминании о Диане глаза матери заблестели так, как блестели всегда при упоминании о Норе.

– Диана. Такой красивый ребенок. У нее зеленые глаза, как у моей матери. Знаешь, на прошлой неделе мы с ней делали канноли. Праздновали ее пятилетие. Они получились просто идеальной формы, а концы Диана обмакнула в шоколадную стружку.

Энджи кивает, надеясь, что Ливия задержится в этом мгновении. Этой истории Энджи не помнит: интересно, это ее саму подводит память или мать снова фантазирует? Доктор Бартлетт говорит, что она не врет, а просто, как может, заполняет пробелы в памяти.

– А потом пришла Анджела и… – Ливия замолкает и оглядывается по сторонам, словно проверяя, нет ли в комнате кого-то еще. Из ее глаз, мутных из-за катаракты, сочится что-то желтоватое, не совсем похожее на слезы, но и не похожее вообще ни на что.

– А дальше?

Ливия приглушает голос до шепота.

– Li ha rovinati. Mangiò uno, e quando l’ho beccata, ha rovesciato il vassoio e sono caduti a terra[3]. Она их испортила, она всегда все портит. Они все раскрошились.

Мать все чаще и чаще переходила на свой родной язык, забывая английский. Ливия не стала учить Энджи и Диану итальянскому – после переезда в Америку она переключалась на него, только когда была зла или напугана, но Энджи научилась от Роберто достаточно, чтобы понять практически все, что сказала сейчас Ливия. Новая, более мягкая Ливия уже не первый раз ведет себя грубо – доктор Бартлетт также говорит, что изменения личности, причем всегда скачкообразные, типичны для пациентов с Альцгеймером, но, даже напоминая себе об этом, Энджи знает, что они здесь ни при чем, только не в этом случае. Она сжимает губы, но молчит.

– Diana è qui?[4] Она не пришла меня навестить?

– Нет, мамочка, она не может тебя навестить. Она умерла, помнишь?

Ливия выпрямляется.

– Нет.

– Мне очень жаль, но это правда. Ей тогда было семь, а мне – семнадцать, помнишь? – говорит Энджи тверже. Второй раз за сегодня она закутывается в мантию жестокости.

Губы Ливии дрожат, и на ее глазах выступают настоящие слезы.

– Это было давно. Ты больше никогда не говорила со мной о Диане, хотя я тоже ее потеряла. Но, мамочка, мне нужно спросить тебя. Это важно. – Обида из-за выдуманного случая с канноли и обвинений в том, чего никогда не было, все еще саднит, и Энджи не отступает. – Когда после ее смерти тебе перестало быть больно?

Глаза Ливии стекленеют и постепенно становятся пустыми, оживленность вытекает из нее, как вытекла жизнь из Нико. Подбородок обвисает, и она в замешательстве оглядывается.

Энджи дотрагивается до бледной материной руки, до тонкой бархатистой кожи, морщинистой и обвислой, как дряхлеющий парус, и полностью берет ее в свои ладони – и кожу, и кость. Одно из самых ранних воспоминаний Энджи – как она ранней осенью наступает на подмерзшие лужи, и тонкие зеркальные льдинки, плавающие на поверхности, трескаются под ее желтыми резиновыми сапогами. Трещинки на льду расходятся паутинкой, и она надавливает носком на зеркальную поверхность, а потом с силой опускает пятку, и в воздух взмывают брызги и осколки льда. Теперь Энджи сжимает руку матери, осторожно сдавливая дряблую кожу так же, как давила носком на тонкий лед, а затем, не оглядываясь, выходит из комнаты.

3. 1991 г

В феврале тысяча девятьсот девяносто первого Мартина думала, что ее сводная семья всегда будет такой же сплоченной, ведь она столько над этим работала. Еще был жив Сайрус, Джулиану было восемнадцать, Грегори – двенадцать. Практика Сайруса процветала. Пациенты приходили к нему со всеми возможными недугами: он и принимал роды, и вправлял кости, и лечил рак, и никого, казалось бы, не смущало, что он говорит с едва заметным акцентом. У Мартины практика появилась не так быстро: когда в середине семидесятых они переехали сюда из Нью-Йорка, людям в этой сельской части Колорадо легче было смириться с врачом-иранцем, чем с женщиной-юристом, но к зиме дело пошло и у нее. Оба были универсалами, вынужденными браться за все случаи, как если бы они жили в прошлом веке, когда ни у врачей, ни у юристов не было никаких специализаций, потому что их везде было мало. Будние дни у них были заполнены работой, у детей – уроками, а выходные – лыжными гонками и походами. Мартина беспокоилась, как все будет, когда уедет Джулиан, которого взяли в лыжную сборную Миддлберийского колледжа, но она знала, что они будут часто видеться, ведь они с Сайрусом собирались посещать все его соревнования и привозить его домой на все праздники.

Когда двадцать восьмого февраля Джулиан позвонил ей из их небольшой больницы, Мартина сразу поняла, что случилось что-то ужасное и что их сплоченная семья распадется раньше, чем он уедет в Миддлбери. У нее крутило живот, пока он, запинаясь и сбиваясь, рассказывал, и толком она ничего не поняла. Диана в больнице, но уже мертва, Энджи в шоке, ей дали успокоительное, Роберто и Ливия уже едут. Голос Джулиана звучал отстраненно, как будто он тоже был в шоке, но Мартина поняла, что дело не только в этом.

– Дерево, мам. Она врезалась в дерево. Мы с Энджи поехали сразу после нее, но она ехала быстро, слишком быстро, и начала спускаться по «Большой дуге» без нас. Когда мы доехали… – Его голос дрогнул. Он звонил по единственному телефону-автомату в больнице, у зала ожидания, и на заднем плане слышалась больничная суета: резкий писк и разговоры медсестер.

Мартина тяжело сглотнула, загнав горькую желчь обратно в пищевод. «Большой дугой» члены лыжной сборной прозвали узкое зигзагообразное ответвление «Тупика» – крутой трассы, ведущей к лыжной базе. По бокам «Большой дуги» растут ели и тополя, и когда лыжник поворачивает, то действительно скрывается из виду, но Диана не могла ехать настолько быстро, чтобы Джулиан и Энджи ее не нагнали. Ей было всего семь, она все еще съезжала с черных трасс плугом, и участвовать даже в детских соревнованиях ей было рано. Джулиан и Энджи соревновались каждую неделю, и Джулиан преуспел в скоростном спуске. Той осенью он вымахал выше метра восьмидесяти и стал весить девяносто килограмм, квадрицепсы у него были такие большие, что дети говорили, что у него ноги как стволы, и эти мышцы позволяли ему выдерживать гонки по крутым скользким склонам на скорости около ста километров в час. Неубедительно звучал не только голос Джулиана. Неубедительной была вся история.

– С Роберто и Ливией не разговаривай, – сказала она. – Не говори о случившемся.