Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 213

Земля и лед застучали по броне, осыпаясь, и я наконец увидел своего врага.

Кряжистая фигура в черном бушлате неподвижно стояла в полусотне шагов впереди, у самой кромки, разделяющей просеку и лес за ней. Мимо Зубова бежали его бойцы, кто‑то падал, сраженный стрелой или пулей, но старика это, похоже, нисколько не волновало. Словно во всем мире не осталось никого и ничего, кроме нас двоих. И схватки, которую следовало непременно закончить.

Здесь и сейчас.

Я крестовиной меча смахнул с левой руки остатки картечницы. Лишний вес сейчас ни к чему, а починить дорогую игрушку можно будет и потом – если повезет прожить достаточно, чтобы добраться до чертова старикашки.

Стоило мне шагнуть вперед, как навстречу прямо из снега поднялись острые холодные пики. Лед исступленно колошматил, ломаясь о наколенники и кирасу, но лишь слегка замедлил движение Святогора. Впрочем, именно этого Зубов, похоже, и добивался: наконечник его трости снова вспыхнул пламенем, и на плечо будто обрушилась дубина размером с сосну. Огненный Клинок прошелся по броне, высекая искры, и с сердитым воем врезался в крестовину меча.

Обычная сталь бы такого не выдержала, но зачарованную во времена молодости волотов делали на совесть. Я чуть согнулся и рывком поднял руку вверх, отбивая удар. Полыхающий клинок Зубова дернулся и ушел вбок, срезая молодые деревья, и старику пришлось отступить – весьма поспешно.

Может, поэтому очередной удар и оказался послабее предыдущих. Красная Плеть хлестнула наискосок, с гудением прошла по шлему и обвилась вокруг латной перчатки Святогора. Броня плавилась, роняя в снег раскаленные капли, но держала. Огненный хлыст натянулся, как струна, соединяя нас с Зубовым, и мне осталось только перехватить его и дернуть посильнее.

Старика швырнуло вперед, словно он вовсе ничего не весил, и кубарем протащило по снегу несколько шагов. Заклинание погасло, и я изо всех металлических сил рванул вперед, сокращая расстояние. Движители под броней натужно взвыли, огромный клинок Святогора с гулом опустился, целясь в крохотную и хрупкую фигурку в черном бушлате…

И замер, будто ударив в стену.

Зубов встретил меч голой рукой. Просто подставил ладонь – и несколько десятков килограмм стали, помноженные на мощь волота, оказались бессильны.

– Думаешь, можешь справиться со мной? – прорычал он. – Мальчишка!

Не знаю, какой фокус старик до последнего держал про запас, но точно что‑то помощнее и Факела, и Зарницы, и даже Огненного Клинка – вместе взятых. Я на мгновение ослеп, а в грудь ударило так, словно Святогор ненароком оказался на пути идущего на всех парах курьерского поезда. Наплечник со скрежетом вывернуло, а пластины кирасы со скрежетом разлетелись в стороны. За ними последовал и кусок руки – всю левую половину доспехов волота магия буквально порвала на части.

Но этой боли я уже не почувствовал. Видимо, заклинание каким‑то образом зацепило и внутренние модули, и на снег я рухнул уже в собственном, человеческом теле – хоть и заключенном в стальное нутро Святогора. Шумный и звонкий мир вокруг исчез, сменившись душной темнотой, и я лежал в ней – неподвижный, скованный по рукам и ногам ремнями, оглушенный, но целый и невредимый.

Впрочем, вряд ли надолго: вторым ударом Зубов снес шлем.

– Вот и все, – усмехнулся он, приближаясь. – Глупый маленький бастард отправится туда же, куда и его брат с папашей.

Будь у меня время на такие глупости, я бы, пожалуй, испугался: выглядел старик и правда жутко: всклокоченный, с кровавыми ссадинами на лбу и щеках и обезумевшим от ненависти взглядом – от прежней благообразной стати не осталось и следа. Даже для Одаренного его ранга схватка оказалась не из легких. Похоже, Зубов вложил в заклинания весь резерв, и теперь ковылял по снегу с тростью в руках вовсе не потому, что непременно хотел проломить мне череп собственноручно.

А я мог только бестолково трясти головой и дергать плечами, тщетно пытаясь освободиться. Ремни под броней лопнули один за одним, но сталь держала крепко. Лишившись силы, доспехи Святогора из надежной защиты превратились в оковы.

В роскошный металлический гроб, слишком прочный и тяжелый даже для Стража.

– Покончу с тобой, – произнес Зубов, без спешки занося трость, – и потом займусь твоей проклятой семейкой.

– Ну же, давай, – прошептал я пересохшими губами. – Давай, чертова железка, работай! Если в тебе осталось хоть чуточку магии, хоть самая капелька…

И чары отозвались. Не так, как прежде, а робко и нерешительно. Я не слышал ничего, кроме шумного дыхания Зубова и трескотни штуцеров, и все же откуда‑то знал, что Святогор стыдится собственной беспомощности. Но даже сейчас он пытался меня защитить – как мог. Напрочь отключая от прожорливого энергетического контура, сенсоров и систем управления, чтобы страдало только его металлическое тело. А мое – хрупкое и беззащитное – осталось невредимым. Магия волота погасла, сохраняя жизнь хозяина.

Ведь откуда ему, дураку кресбулатовому, было знать, что этой самой жизни нам обоим осталось всего ничего?

– Слушай сюда, железяка древняя, – прорычал я. – Работай! Я тут главный, понял? Это приказ. Командирский доступ! Запуск от имени… да черт бы тебя побрал!

В груди тихо щелкнуло, и движитель взвыл, оживая.

– Что?.. – пробормотал Зубов.

Но договорить не успел. Энергия вновь хлынула в искалеченное тело Святогора, принося с собой то, от чего он до последнего пытался меня уберечь. Я почувствовал боль в оторванной чуть ли не по локоть руке. Грудь вспыхнула огнем, будто это мои ребра только что вывернули наружу, отрывая от плоти вместе с ключицей и плечевым суставом. Любой другой на моем месте, пожалуй, тут же отправился бы прямиком к Праматери – пережить такое и для человека было невозможно.

Просто у меня нашлась причина задержаться.

Ведь вместе с болью пришла и сила. Сигнал мчался по электронным синапсам, снося все блокировки и запреты и повторяя одну‑единственную команду. Магия ломилась из резерва напрямую, всей мощью первородного пламени – и давала схеме такую нагрузку, которую не смогло выдержать даже творение древних колдунов и инженеров.

И первым, как всегда, перегорело и сломалось самое хрупкое – сердце машины. В груди жалобно хрустнуло, и мне между ребер будто вонзили раскаленный прут. Боль навалилась с такой силой, что на этот раз сознание окончательно утонуло в горячей и черной пустоте.

Но перед тем, как отключиться, я все же успел почувствовать, как под броней грозно взвыли движители. Уцелевшая рука Святогора поднялась из снега, взметнулась, нащупывая податливую плоть гигантскими стальными пальцами.

И изо всех сил сдавила.

Эпилог

Гусь пришел в себя, и тут же чуть не отключился снова. На этот раз от страха – уж больно жуткой оказалась рожа, лежавшая щекой в снегу прямо перед лицом. Чуть смуглая, бородатая, перекошенная от злобы, с остекленевшими глазами.

Последнее, что Гусь помнил – как здоровяк в черном камуфляже налетел откуда‑то слева, размахивая то ли ружьем, то ли штуцером, как дубиной. Стрельбу со всех сторон, крики, лязг металла, удар по голове, а потом…

Потом все закончилось. Для бородатого, похоже, уже насовсем: сколько Гусь ни вглядывался, побелевшие губы напротив не шевелились. Изо рта не выходил пар, а глаза все так же смотрели в никуда, застыв темными льдинками.

Помер все‑таки, скотина. Ну и отлично – туда им всем и дорога.

Гусь кое‑как освободил руку и спихнул с себя холодное и тяжелое тело. Оно перекатилось на спину, лязгнув броней, и снова замерло – теперь уже уставившись в небо. Мертвые пальцы до сих пор сжимали штуцер, будто бородатый до сих пор никак не поверить, что его, такого большого и могучего, одолел паренек весом в неполные четыре пуда.

Гусь только сейчас заметил знакомую рукоять. Лезвие подаренного когда‑то отцом ножа вошло в бок почти целиком, аккуратно протиснувшись в узкую щель между кресбулатовыми пластинами. И, похоже, все‑таки нащупало под толстым слои брони и мышц что‑то важное.