Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 244

– Чай будешь? – поинтересовалась Полина, когда я показался на лестнице. – Я как раз заварила.

– Кофе. – Я прогрохотал вниз по ступенькам, на ходу ладонью вытирая с щетины остатки воды. – Желательно сразу ведерко.

– О‑о‑о… Кто‑то не спал? – Полина исчезла за дверью на кухню и загремела посудой. – Я, кстати, тоже. Полночи из твоей комнаты магия сочилась. Опять с контурами возился?

– Ну да, вроде того. – Я благоразумно решил не посвящать сестру в подробности моей встречи с Черным Ефимом. – Работы выше крыши.

– Это еще ничего. – Полина вернулась обратно в зал и поставила на стол передо мной дымящуюся чашку на блюдце. – Я уж думала, ты с кем‑то там дерешься.

– Драки позади. Пока что, – улыбнулся я. – Ладно… Лучше скажи, как там наши раненые.

– Уже на ногах. Еще неделя, и веди их, куда хочешь, – отрапортовала Полина. И добавила: – А еще тебя Горчаков у гридницы ждет. Младший.

– Аскольд? – Я приподнял брови. – Интересно… И давно ждет?

– Да где‑то с шести утра. Когда ты обычно просыпаешься – тогда и пришел. – Полина взглянула на висящие не стене часы. – Замерз уже, наверное…

– Тьфу ты! – выругался я, рывком отодвигаясь от стола. – Чего не разбудили? И почему в дом не позвали?

Обычно старик Горчаков приезжал сам. Раньше отправлял Елену, но в последнее время у нее, видимо, хватало дел и в Орешке, и даже в Новгороде. И если уж вместо главы рода прикатил его сын и наследник, на это наверняка тоже имелись причины. А заставлять парня ждать все утро на морозе было по меньшей мере невежливо.

– Не спеши. – Полина чуть сдвинула брови. – Сначала кофе допьешь – потом иди.

– Ну улице допью, – отозвался я, поднимаясь. – Целый князь ждет, не абы кто.

– Ничего страшного. Пусть учится терпению – в его возрасте уже пора.

От неожиданности я едва не поперхнулся. Катя вполне могла бы чисто из вредности поморозить соседского сына улице часок‑другой, но старшая сестра всегда была образцом не только безупречных манер, а еще и доброты, сострадания и прочих человеческих добродетелей. Однако сегодня почему‑то решила, что пятнадцатилетнему пареньку благородного происхождения, наследнику древней фамилии Горчаковых, следует топтаться на улице, пока я не соизволю проснуться, завершить все положенные ритуалы и выйти наружу из господского дома.

И, судя по загадочной улыбка на губах, у Полины имелись на то причины.

Кофе я все‑таки не допил – оставил на самом донышке вместе с гущей. Впрочем, выгнало меня из‑за стола скорее любопытство, а не воспитание. Если уж Горчаков‑младший не просто пожаловал ко мне в гости, но и без всяких возражений ожидал несколько часов, значит…

Значит, причины были и у него.

Парень действительно стоял у гридницы. Точнее, топтался на месте – так долго выдерживать декабрьский холод без движения не смог бы даже Одаренный. Судя по следам на снегу, он уже раз десять обошел прошелся туда‑сюда вдоль сарая оружейни, и добрел до господского дома и обратно. Сходил в сторону покрытой белой шапкой громадины Гром‑камня, потом вокруг него, потом к гаражу… Может, даже чуть пробежался, чтобы не замерзнуть – и вернулся обратно.

Я бы на его месте, пожалуй, уже не поленился устроить скандал. Или по меньшей мере потребовал бы горячего чая, но Аскольд буквально воплощал собой смирение. Ерзал, подпрыгивал, вытирал нос рукавом – однако и не думал жаловаться или поднимать шум.

Будто не сиятельный князь, а какой‑нибудь мелкий торгаш или вольник…

Впрочем, он и выглядел как вольник: вязаная шерстяная шапка, ботинки армейского образцы, камуфляжные штаны, бушлат – почти такой же ветхий как тот, что носил сам старик Горчаков, только размером вдвое меньше. Единственным, что в облике парня не казалось старьем, была портупея из начищенной кожи. И штуцер – пятизарядный немецкий, с вороненым стволом и тускло поблескивающим темным лаком приклада. Видимо, один из тех, что мы сняли с тел «черных» после битвы на том берегу реки.

В общем, если бы не замерзший и чуть измученный вид, Аскольд смотрелся бы самым настоящим воякой. Даже покруче тех, что порой приходили в Гром‑камень проситься ко мне в дружину. В последний раз мы виделись не так давно, но за эти несколько недель он как будто стал еще чуточку выше ростом и солиднее – а может, просто казался старше своих неполных шестнадцати из‑за облачения.

И я, кажется, уже начал понимать, зачем он пожаловал в гости. И почему смиренно ожидал у гридницы вместо того, чтобы требовать приема и обращения, положенного наследнику княжеского рода.

– Доброе утро, Аскольд! – проговорил я, спускаясь с крыльца. – И что же привело тебя ко мне в такое время?

– Я… я должен принести свои извинения, Игорь Данилович! – выпалил Горчаков, младший, шагая мне навстречу.

Он явно пытался говорить неторопливо и степенно, как подобает серьезному и взрослому мужчине благородного происхождения. Но слишком торопился и нервничал, и поэтому буква «И» в моем имени получилась протяжной и чуть визгливой. От этого парень распереживался еще больше, и оглядевшись по сторонам, принялся тараторить:

– Прошу простить меня за постыдное бегство в тот день на охоте. За то, что я оставил вас наедине с чудовищем, а потом не нашел в себе смелости хотя бы извиниться. Подобное поведение недостойно воина и князя, и я искренне стыжусь своих поступков. Вы же, Игорь Данилович, никому не рассказали о моем позоре, хоть и имели на то полное право!

Речь Аскольду явно сочинял кто‑то другой – наверняка отец. Или сестра, или кто‑то из пожилых слуг. Парень вызубрил слова и теперь выдавал их со скоростью картечницы, не слишком беспокоясь, сумею ли я понять хоть что‑нибудь. Но и того, что удалось разобрать, хватило.

В памяти тут же всплыла полузабытая картина: осенняя Тайга, запах прелой листвы и хвои, неподвластной сезону. Холодный ветер, охота, лай собак, бешеная пробежка через лес. И худенький паренек, стоящий с жалким копьем в руках напротив гигантской твари, больше похожей на оживший холм, чем на дикого вепря.

Аскольд тогда действительно сглупил. И действительно испугался. А вот остальное…

– Так. – Я поднял руку. – Давай‑ка помедленнее, пожалуйста. И, желательно, своими словами.

Аскольд осекся и несколько мгновений молча смотрел на меня. То ли обиженно, то ли удивленно, будто не мог понять, что именно здесь может нуждаться в объяснениях. Но потом все же же заговорил – уже куда медленнее и совсем другим тоном.

– Я удрал, когда вы сцепились с вепрем, – вздохнул он, виновато втягивая голову в плечи. – Когда отец узнал… В общем, он велел мне отправиться сюда и принести вам свои извинения, Игорь Данилович.

Я кивнул. Старик, как и положено главному знатоку и блюстителю древних традиций Пограничья, весьма трепетно относился ко всему, что касалось чести рода. И наверняка был весьма разочарован сыном. И меня нисколько не удивило появление младшего Горчакова с заранее приготовленной покаянной речью.

Скорее я удивился, что парень не пришел раньше. К примеру, сразу после своего бестолкового бегства от наделенного силой Камня кабана‑переростка. Старик наверняка был в ярости уже тогда…

Однако с расшаркиваниями повременил – и еще как.

– Что ж, извинения приняты, – улыбнулся я. – Можешь передать отцу, что я вовсе не считаю тебя трусом или подлецом. Все порой ошибаются.

Формальности мы соблюли… Наверное. Бедняга Аскольд должен был сбросить камень с души, но, судя по упрямому и мрачному выражению на лице, наша беседа еще не закончилась. Парень несколько мгновений мялся, оглядываясь по сторонам, поправил портупею, неуклюжим рывком сдернул ремень с плеча, ткнул штуцер прикладом в снег…

И вдруг опустился передо мной на одно колено.

– Я не могу вернуться домой. – Аскольд склонил голову. – Прошу, князь – возьмите меня в свою дружину. Я откажусь от всех привилегий своего титула и буду служить вам и вашему роду наравне с остальными гриднями. И поклянусь хранить верность, пока вы сами не освободите меня от клятвы.