Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 271

Владыка приветствовал не просто слугу. А того, с кем сражался плечом к плечу.

– Доброго дня, ваше величество. – Я чуть склонил голову. – Я тоже. Хоть, должен признать, доспехи вам к лицу.

Император улыбнулся. Когда он встал напротив, наши глаза оказались примерно вровень, однако я почему не сомневался, что на фотографиях его величество окажется выше на целую голову. И дело было не в магии – точнее, не только в ней – а в каком‑то особом умении держаться, которому особ царских кровей наверняка учат с самого детства. Как и рукопожатию: в меру крепкому, однако без намека на попытки раздавить пальцы собеседника.

– Полагаю, я должен поблагодарить вас за все, что вы сделали для этого города… Нет, даже больше – для всего отечества! – Император отпустил мою ладонь. – Вы ведь не откажетесь посетить прием, который я намерен устроить в честь отважных защитников?

– Ни в коем случае, ваше величество, – ответил я. – Буду с нетерпением ждать нашей встречи.

– И она непременно состоится, друг мой. Послезавтра вечером – я уже распорядился отправить приглашениям вам и вашим друзьям. А сейчас – идем! – Император легонько тронул меня за плечо и, повернувшись, указал взглядом на аллею у себя за спиной. – Время почтить память тех, кого уже нет с нами.

Глава 3

– Сегодня мы прощаемся с человеком, чье имя навечно вписано в историю Пограничья.

Голос императора – тяжелый, усиленный магией так, что вибрировало где‑то в ребрах – прокатился над кладбищем и затерялся где‑то среди могил. Отражаться тут было не от чего: чугунная ограда осталась далеко за спиной, а деревья, голые и черные, глотали звук, не возвращая.

Я стоял в четвертом ряду от могилы – достаточно близко, чтобы видеть лицо государя, и достаточно далеко, чтобы не отсвечивать. Последнее, впрочем, удавалось скверно – на меня пялились, как на медведя в цирке… Или даже на некромедведя, вздумай кто‑то притащить такую тварь в город на потеху местным. Дядя расположился по левую руку, Сокол – справа. Он явно до сих пор считал свои долгом оберегать меня от посягательств, хоть ретивым барышням сейчас и было не до этого.

Жихарь остался где‑то позади – наверное, решил, что не вышел физиономией стоять рядом с благородными господами.

Хоронили одного Буровина. Видимо, упокоиться между храмом и набережной, среди могил отцов‑основателей города заслужил только он – солдат и ополченцев еще вчера устроили на другом кладбище, на самой окраине Орешка. Тихо, рядами, по‑военному, без речей и важных гостей из столицы.

Гроб стоял закрытый. И наверняка большинство из тех, кто пришел проводить полковника в последний путь, думали, что дело в ужасных ранах, оставленных на теле когтями и зубами упырей.

Но на самом деле тела под крышкой не было вовсе – от него почти ничего не осталось. Разве что горстка черного пепла, перемешанного со сгоревшим порохом, гильзами и пылью с камней, которые Буровин так и не сдал армии мертвецов. Не знаю, положили в гроб доспехи, или нет – больше класть было нечего.

– Полковник Буровин отдал этому городу двадцать три года жизни, – продолжил император. – И последний свой бой принял здесь, на стенах крепости, которую защищал так, как защищают собственный дом.

Его величество стоял не на возвышении, а на земле – как и все остальные. И если уж никто из местных чинов или гостей из столицы не потрудился озаботиться хоть каким‑то помостом, значит, так и было задумано. И спланировано до мелочей – как и сама речь императора.

Спокойная, в меру длинная, однако без лишних витиеватостей и переживаний напоказ. Скорбь государя выглядела так, как ей и подобало выглядеть: суровой, тяжеловесной и нисколько не разбавленной ненужными слезами. Пожалуй, даже почти искренней – настолько, что я ей поверил.

Наверное, оттого, что нечто похожее чувствовал сам.

В прежней жизни подобные чувства мне были почти недоступны. Гибель преторианца из легиона означало лишь то, что на его место встанет другой. Новая машина войны сменяла сломанную, и схватка продолжалась. В отличие от ярости, скорбь – ненужный, плохой инструмент, и от него отказывались даже те, кто еще недавно мог называть себя людьми.

А я… Я тоже был скорее машиной – только более совершенной, могучей и неуязвимой. Убить Стража почти невозможно, и когда столетиями носишь на плечах штурмовой доспех весом чуть ли не в полтонны, понемногу привыкаешь к мысли, что смерть – это всего лишь расход ценного, но все же восполнимого ресурса.

Здесь все было иначе. Гибель Буровина стало очередным напоминанием о том, что тело Игоря Кострова хрупкое и уязвимое. Зато оно способно ощутить то, что сейчас разливалась где‑то глубоко внутри.

Что сейчас чувствовали все вокруг – даже те, кто пришел сюда только лишь соблюсти положенные по случаю формальности.

Толпа слушала. Офицеры гарнизона расположились ближе всех к могиле. Дальше – столичные гости вперемежку с местной знатью. Орлов стоял чуть в стороне, опираясь на трость и не сводя единственного глаза с двух неприметных господ в штатском.

Канцелярский дух от них я почувствовал даже раньше, чем прощупал Дар – почти одинаковый у обоих. Не слишком крутые, ранг третий‑четвертый. Не иначе – столичные чинуши. Или сыскари. Неудивительно: раз уж даже государь пожаловал на Пограничье – самое время слегка как следует потрясти здешних аристократов, урядников, купцов, армейские чины… В общем – всех.

Судя по мрачной дядиной физиономии, он сейчас думал примерно то же самое – с той только разницей, что наверняка уже заранее записал меня в виноватые и сейчас прикидывал, как избежать государева гнева.

Осторожничал сверх всякой меры – как и всегда.

– … Крепость Орешек – форпост империи на границе с Тайгой, – Голос императора в очередной раз вырвал меня из раздумий, возвращая обратно на кладбище. – Почти пять веков она стоит на этом месте, и почти пять веков здесь умирали за отечество – задолго до того, как мои предки перестали называться царями. Солдаты и офицеры умирали потому, что за крепостью не только страна, но и дома. Их собственные жилища.

Здесь государь нисколько не покривил душой: Буровин погиб, защищая людей и город, а не просто точку на карте. Может, старик и был не безупречным воякой и образцом офицерских достоинств, но дело свое знал – и сражался до последнего, даже в смерти прикрывая собой солдат.

– Во все времена границы империи держались на людях. На тех, кто выбирал стоять, когда проще было уйти. И их мужеству нет предела, – снова заговорил император. И закончил уже тише, почти обычным голосом: – В этом я убедился лично. Покойный Михаил Петрович принял командование в трудное время. И даже Тайга проснулась, он не жаловался. Не просил перевода. Не пытался удрать в столицу и доживать свой век на кабинетной должности – хотя, полагаю, это облегчило бы ему жизнь.

Сокол едва слышно усмехнулся. Видимо, тоже заметил, как изящно его величество ввернул в надгробную речь то, о чем не не просил Буровин – и при этом умолчал, о чем Буровин просил. Крепости уже не первый год не хватало людей – однако Москва оставалась глуха и слепа. Рапорты полковника наверняка пылились где‑то в кабинетах или даже покоились под ножками столов и кресел, сложенные в восемь раз… до недавнего времени.

Как говорят местные – пока жареный петух не клюнул.

– Когда Тайга обрушилась на Орешек армией мертвецов, полковник не отступил. Мне докладывали – и я своими глазами видел! – что он до последнего оставался на стенах. Командовал, направлял, принимал решения в условиях, которые трудно назвать иначе как чудовищными. Буровин погиб. – Император опустил голову – Так же как жил – на боевом посту. Как солдат. Как человек, который знал свой долг и не нуждался в напоминаниях.

Женщина лет пятидесяти в первом ряду зарыдала, и девушка – то ли дочь, то ли племянница Буровина – осторожно взяла ее под руку.

– Может, потери оказались не не такими ужасающими, какими они могли бы быть, именно благодаря его жертве. И благодаря тем, кто встал на защиту города бок о бок с солдатами и офицерами крепости. Достойные будут награждены. – Голос императора на мгновение взвился стальной звенящей нотой – и тут же снова стих. – Однако сегодня – не время. Город и Отечество прощаются со своим защитником – полковником Буровиным. И пусть земля ему будет пухом.