Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 291

Туда‑то мы и направились. Прошли насквозь через склад, где на мешках с мукой дремал Гусь, и оказались в крохотном помещении, которое Воскресенский со своими «птенцами» в свое время незаметно приватизировал под лабораторию.

Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел полки, заваленные книгами, тетрадями и картами, потом – длинный стол посередине, на котором громоздились какие‑то стеклянные колбы, линейки и прибор, похожий на компас – только с тремя стрелками. В дальнем углу стола стоял маяк – штатив с жив‑камнем, мерцавшим голубоватым светом. Тускло и мерно – значит, у Рахметова с Борменталем на Подкове все было в порядке.

– Присаживайтесь. – Воскресенский махнул рукой на лавку, а сам плюхнулся на табурет, едва не зацепив локтем колбу с чем‑то мутным. – Софья Васильевна, будьте добры – последние замеры.

Ковалевская метнулась к стопке тетрадей, покопалась и вытащила одну – потрепанную, с загнутыми уголками. Раскрыла на нужной странице и положила перед профессором. Тот поправил очки и уставился на ровные ряды цифр, выведенные явно женской рукой.

– Вот. – Воскресенский развернул тетрадь ко мне. – Магический фон, замеры за последние две недели – трижды в день… Видите тенденцию?

Я видел. Сами записи мне мало что говорили, но график, нарисованный карандашом внизу страницы, был бы понятен и ребенку. Кривая ползла вверх. Не резко, не скачками – скорее плавно, но неотвратимо, как волот, шагающий в бой.

– Рост примерно на на полтора процента, – проговорил Воскресенский, водя пальцем по графику. – Знаю, звучит скромно. Но это уже зависимость иного рода, друг мой. Не хочу забегать так далеко вперед, но через год при сохранении тенденции показатели фона удвоятся.

– Этим можно объяснить рост тварей? – спросил я.

– Не просто можно, Игорь Данилович – это единственное разумное объяснение. – Воскресенский снял очки, протер стекла платком и водрузил обратно. – Тайга подобна живому организму. Я давно придерживаюсь этой гипотезы, и с каждым месяцем она находит все больше подтверждений. Деревья, твари, магический фон – все это не разрозненные элементы, а части единой системы.

– Биома. – Я неожиданно для себя вдруг выудил из памяти слово, которые видел в книгах из военного госпиталя в Новгороде. – Это называется – биом.

– Именно. – Воскресенский закивал. – И как у любого биома, у Тайги есть механизмы саморегуляции. Когда в лесу появляется угроза – скажем, нашествие вредителей – деревья начинают вырабатывать больше смолы, а хищники, которые питаются вредителями, плодятся активнее. Баланс восстанавливается. Тайга работает по тому же принципу, только вместо смолы – мана, а вместо вредителей…

– Упыри, – подсказал я.

– И не только они. – Воскресенский поднял палец. – Все, что нарушает равновесие. Упыри – самая очевидная из угроз, да. Но есть и другие – полагаю, с ними вам уже приходилось встречаться. Тайга это чувствует и реагирует: поднимает фон, накачивает энергией живых тварей – их магия и тела становятся сильнее. Иммунный ответ, если хотите. Организм бросает все ресурсы на борьбу с заразой.

– Но упыри – это… симптом, – медленно проговорил я, подбирая подходящие слова. – Симптом, а не причина. Они поднимаются из‑за того, что аспект Смерти стал сильнее. А он стал сильнее потому, что…

– Потому что где‑то в Тайге скрыт колоссальный источник магии, – закончил за меня Воскресенский. – И этот источник становится мощнее. Или просто теряет стабильность. Я пока не знаю, что именно происходит, но направление очевидно: фон растет с севера. И чем дальше от крепости – тем выше показания. Уверен, Иван Арнольдович подтвердит, когда вернется.

– Источник стал мощнее, – повторила Ковалевская. – Значит, и твари будут расти дальше?

– Безусловно!

Воскресенский хлопнул себя по карману, но блокнота там не оказалось. Потом огляделся, схватил со стола первый попавшийся клочок бумаги и огрызок карандаша и принялся что‑то чертить – быстро, размашисто.

– Если мы примем гипотезу иммунитета – назовем ее так для простоты – то рост тварей будет продолжаться до тех пор, пока Тайга не сочтет, что угрозы больше нет. Или пока не иссякнет ресурс – но мы не знаем, что это вообще такое и есть ли у него предел. Однако…

Воскресенский вдруг резко замолчал на полуслове и уставился в свои письмена, нахмурившись. Потом поднял глаза – и впервые за весь разговор я увидел в них не азарт, а тревогу.

– Понять, что происходит, – несложно, – тихо сказал он. – И вы правы, друг мой: гораздо важнее узнать – почему. Какова первопричина. Что изменилось – почему источник на севере вдруг стал набирать силу именно сейчас, а не десять лет назад, не сто?.. Боюсь, это нам только предстоит выяснить.

На эту тему у меня уже давно имелись догадки, но озвучивать их вслух я не спешил. Вряд ли профессора устроило бы объяснение в духе «все случилось оттого, что пара князей имела глупость зайти за какие‑то там рубежные камни, хотя один бродячий колдун предупреждал, что этого делать не стоит».

– А пока, – продолжил Воскресенский, снова повернувшись ко мне, – я бы рекомендовал усилить патрули вокруг крепости. И вокруг Отрадного – тоже. Если твари продолжат расти с такой скоростью, то через несколько месяцев вам потребуется что‑то посерьезнее штуцеров и ружей.

– Может быть. Этим я в любом случае собирался заняться. – Я сложил руки на груди. – Но не беспокойтесь. Так или иначе, мои люди смогут вас защитить.

Воскресенский протяжно вздохнул, нахмурился, но спорить не стал. Вместо этого снова потянулся к тетради и принялся листать, бормоча себе под нос что‑то о корреляции фона и биомассы. Разговор, судя по всему, плавно превращался из этакого импровизированного симпозиума в лекцию, и мешать господам ученым я не собирался.

Ковалевския тем временем выудила откуда‑то вторую тетрадь и уже вовсю записывала, время от времени поглядывая на профессора – похоже, конспектировала его мысли, чтобы не упустить что‑то важное. Перо скрипело по бумаге. Маяк в углу мерцал ровным голубоватым светом.

И вдруг перестал. Мерцание сбилось – раз, другой – и жив‑камень на штативе вспыхнул ярко‑синим. Потом погас – и снова засиял. Два коротких всполоха, один длинный. Два коротких, один длинный – четкий, настойчивый ритм.

Явно не случайный.

– Что это? – Я подался вперед. – Тревога?

Ковалевская подняла голову от тетради и нахмурилась.

– Два коротких, длинный, – произнесла она одними губами. И уже вслух. – Не совсем. Это означает, что Иван Арнольдович заметил что‑то необычное. Не угрозу, но…

– Что‑то, о чем нужно сообщить? – догадался я.

– Именно, – вместо Ковалевской вдруг ответил сам профессор. – Прикажете отправить машину?

Значит, все‑таки не тревога… И Рахметову, и Борменталю не занимать мужества, однако вряд ли хоть один из них стал бы стесняться обратиться за помощью, будь она по‑настоящему нужна. Значит…

– Машину, пожалуй, нет. Но я бы все же хотел узнать, что там. – Я вновь взглянул на мерцающий в углу маяк. – Скажите, Дмитрий Иванович… А вы могли бы помочь мне связаться с алтарем в Гром‑камне отсюда?

– С алтарем? – Воскресенский прищурился. – Вы хотите заглянуть и посмотреть, что творится на Подкове? Хм… Технически это возможно. Маяк здесь и маяк на Подкове связаны контуром Ивана Арнольдовича. Алтарь в Гром‑камне – ваш личный канал. Если я сумею связать их – вы сможете использовать оба маяка как единую цепь. Сигнал пойдет отсюда до Гром‑камня, оттуда – обратно к вам, но уже с наложением…

– Полагаю, подробности мне нужны. – Я мягко прервал размышления профессора, которые грозились растянуться до очередной лекции. – Просто скажите – да или нет?

– Да. – Воскресенский нахмурился, кивнул и решительно шагнул к маяку. – Определенно – да.

Он колдовал минут пять – может, семь. Я стоял рядом и скорее чувствовал, чем видел, как руки профессора плетут что‑то тонкое, почти невидимое – чары. Жив‑камень пульсировал в такт потокам магии, отбрасывая на стены причудливые тени – и вдруг засиял ровным голубоватым светом.