Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 303

Я прищурился. Со стороны села к нам и правда двигалась приземистая, почти квадратная фигура в полушубке из овчины – гатчинский староста. Он явно спешил – шагал широко, так, что ноги разъезжались на талом снегу, и шапку уже стащил и зажал в кулаке, будто боялся, что мы развернемся и уйдем, не дослушав.

– Доброго дня, ваше сиятельство! – Орехов остановился и перевел дух. – Матерь в помощь!

– И тебе доброго, Степан. – Я кивнул. – Чего пожаловал?

– Да тут такое дело… У нас в селе уж с неделю разговоры ходят, что скоро его сиятельство Константин Николаевич вернется.

Орехов огляделся по сторонам, потом снова уставился на меня. С таким видом, будто готовился если не к казни, то к чему‑то очень на нее похожему. Молчал чуть ли полминуты, пыхтел, явно пытаясь подобрать слова поаккуратнее. Но так и не подобрал – и, втянув голову в плечи, выпалил, как есть.

– Вернется с большой дружиной и всех, кто князю Кострову кланялся, повесит. До единого.

Мы с Соколом переглянулись.

– Занятно, – проговорил я, сложив руки на груди. – И откуда такие слухи?

– Да я выяснил уже, ваше сиятельство. – Орехов понизил голос, хотя рядом, кроме нас с Соколом и Аскольдом, никого не было. – Приехали несколько человек на заработки. С неделю назад. Говорят, из Брянщины, но я‑то чую – говор другой. Не иначе из столицы. Да и слишком уж здоровые для нашего брата, явно не на деревенских харчах такие морды наели. – Он показал руками кого‑то примерно с меня ростом и комплекцией Горчакова – старшего, разумеется. – Высоченные, плечи – косая сажень. Такие обычно не к плугу с лопатой приучены.

И правда – занятно. Сложить два плюс два было несложно.

– Гридни, значит. – Я чуть наклонил голову. – И чего они?

– Да ничего. Работать толком не работают, только ходят, вынюхивают все, воду мутят. – Орехов нахмурился. – Мы уж с мужиками сами думали с ними потолковать, как положено. Но раз уж вы тут – решил доложить. Для порядка.

Я промолчал. Не стал задавать вопросов – просто посмотрел Орехову в глаза. Без злобы, без нажима, но так, что он выдержал от силы секунды три. Отвел взгляд, вздохнул и заговорил – уже другим тоном, без осторожности.

– Думаете – чего я донес, почему старым хозяевам служить не хочу? А того, ваше сиятельство, что мы в Гатчине люди простые, однако честь свою знаем. – Орехов расправил плечи и чуть приподнял подбородок. – Вы село не тронули, когда с дружиной пришли. По дворам не шастали, девок не таскали. Всю зиму кормили, будто своих. И с вольниками порядок навели – они теперь сидят тише воды, ниже травы. Вот мы и рассудили с мужиками, что пусть хоть чего случится, а под Зубовыми ходить больше не станем. Вы наш князь – и все тут!

Последние слова Орехов выговорил громко, на одном дыхании – и тут же замолк, будто сам испугался собственной смелости. Но стоял прямо, не пятился.

Все это мало походило на вассальную клятву – для нее деревенский староста не вышел ни титулом, ни происхождением. И даже гриднем не был, так что на присягу его сбивчивая и горячая речь тоже не тянула… Зато по факту именно ей и оказалась. Всего несколько слов значили куда больше, чем поклоны и подобострастие.

Орехов вполне мог выдать годуновской шушере все, что знал о дружине и укреплениях в Гатчине – а знал он, вероятно, немало. Однако выбрал рассказать мне.

– Ну, убедительно. – Я улыбнулся и указал взглядом на машину вдалеке. – Ладно, Степан, давай‑ка прокатимся. Покажешь, где там эти твои… провокаторы.

Названная Ореховым изба стояла на самой окраине Гатчины, со стороны Елизаветино. Не рядом с дорогой, конечно же – чуть в стороне, прямо напротив одной из просек, уходящих в лес. И выбрали ее наверняка не просто так. Случись что, уходить через снежную целину и бурелом, конечно, нелегко, но даже это все же лучше, чем попасться местным гридням или выскочить через укрепления и угодить под прицел картечницы. Кто бы ни притащил сюда годуновских, дело он свое знал. Да и саму Гатчину, похоже, тоже.

Внедорожник мы оставили за пару улиц – в эту часть села машины ездили не часто, и шум мотора наверняка привлек бы слишком много внимания. Так что последние полторы сотни метров пришлось идти пешком. Осторожно, вдоль заборов. Не прячась – но и не без лишнего шума.

– Вот там они, ваше сиятельство. – Орехов вытянул руку вперед. – А я, с вашего позволения, тут подожду. Мало ли чего…

Выглядела изба как десятки других: подтаявшие сугробы у стен, тропинка к крыльцу, дым из трубы. Ничего подозрительного – разве что следов у двери было многовато для одной семьи, и все свежие, за последние день‑два.

– Давай‑ка на задний двор. – Я легонько хлопнул Аскольда по плечу. – Чтобы ни одна зараза к лесу не проскочила.

Аскольд кивнул и, не говоря ни слова, двинулся к забору и перемахнул в заваленный снегом огород. Легко, одним движением, будто зимний бушлат, штуцер и клинок на боку ничего не весили.

Я дождался, пока он исчезнет за углом сарая, мысленно отсчитал полминуты и направился к крыльцу. Сокол махнул рукой, и следом за нами осторожно двинулись гридни. Всего двое – больше мы брать не стали.

Дверь оказалась не заперта. В сенях пахло табаком и водкой – густо, застоявшимся духом, которым пропитываются стены, когда люди не выходят из дома неделю. Парень с красной мятой рожей, сидевший на лавке у стены, вскинулся при виде нас.

– Мать… – выдохнул он, вытыращившись. – Да откуда ж ты тут?..

Его рука запоздало метнулась за к ножу на поясе, но я оказался быстрее. Подскочил и врезал кулаком в челюсть – не слишком изящно, зато с такой силой, что парень отлетел к стене и сполз по ней на пол, опрокинув ведро с водой.

Грохот был такой, что его наверняка услышали и в избе, и на улице.

– Ну, вот тебе и секретная операция, – вздохнул я. И, выбив сапогом дверь, ведущую из сеней в комнату, уже во весь голос заорал: – Всем лежать! Мордой в пол – или спалю!

В избе было накурено так, что глаза защипало. На столе – карты, бутылки, кружки, объедки хлеба с салом. Гости из Елизаветино устроили здесь шалман и, похоже, не слишком‑то спешили трудиться на благо князя Годунова. И пили явно с утра – поэтому и вскочили все пятеро чуть запоздало и неуклюже, опрокидывая стулья.

Первого я свалил подножкой, прежде чем тот успел добежать до окна. Второго снес Сокол. Просто ткнул в живот прикладом штуцера – молча, без замаха. Двоих скрутили гридни, повалив на пол и прижав коленями. Но пятый – чернявый и жилистый – скользнул мимо печки, метнулся к задней двери и выскочил в сарай. Я рванул следом, но с улицы услышал не топот, а возню и короткий вскрик.

Когда я вышел на задний двор, Аскольд уже сидел верхом на беглеце, вдавив того лицом в сугроб и заламывая руки за спину. Чернявый дергался, но без толку – парень держал крепко.

– Славно. – Я развернулся. – Давайте сюда остальных.

Их вывели через пару минут. Уже связанных, помятых, кто‑то даже с разбитой физиономией – Сокол с гриднями работали без особых церемоний. Выстроили в ряд у забора пятерых, а потом вытащили и того, которого я уложил в сенях. После купания в снегу он кое‑как пришел в себя, но стоял нетвердо, держась за челюсть и бросая на меня мутные взгляды.

Гридни. Тут Орехов не ошибся. Молодые, крепкие, стриженые – и руки такие, какие бывают у тех, кто привык к оружию, а не к плугу. Впрочем, один в общую картину все‑таки не вписывался: худощавый, сутулый, лет сорока с небольшим, с бегающими мелкими глазками, которые метались от меня к Соколу, от Сокола к гридням и обратно. Он даже стоял чуть поодаль от остальных – видимо, сказывалась привычка работать в одиночку.

Наверняка старший в группе. То ли из егерей, то ли охотник, единственный настоящий разведчик, а остальные – так…

– Шпионы, значит. – Я развернулся к Соколу. – Плохо работаете, господин фельдфебель. Как так вышло, что у тебя по селу неделю бродят мутные личности, а ты узнаешь последним – и не от своих людей, а от старосты?