Системный Друид. Том 3 (СИ) - Ло Оливер - Страница 44

Он достал из-под прилавка свиток с аккуратным детальным рисунком, выполненным чьей-то умелой рукой. Цветок с тремя крупными лепестками, каждый покрыт сеткой тонких прожилок. От центра расходились длинные изогнутые тычинки с утолщениями на концах.

— Чёрные лепестки, — Сорт провёл пальцем по рисунку, — с серебристыми прожилками, которые светятся в темноте собственным холодным сиянием. Слабым, но различимым, если знаешь, что ищешь. Без дождя и полной луны бутон остаётся закрытым. Собирать его в таком состоянии бессмысленно, активные вещества формируются только во время цветения, когда лунный свет и дождевая вода вступают в реакцию с тканями лепестков.

Он убрал свиток и выставил второй палец.

— Второе — Водный Лотос. Растёт на поверхности стоячих водоёмов, прудов, озёр, тихих заводей. Корни уходят в илистое дно, стебель плавает горизонтально, широкие плоские листья лежат на воде как блюдца. В обычное время лотос ценен сам по себе, лепестки содержат восстанавливающие вещества, которые используются в лечебных зельях. Но в «окно», когда полная луна совпадает с осенними дождями, лотос расцветает ночью, раскрывая бутон навстречу лунному свету и дождю одновременно. Лепестки в этот момент впитывают дождевую воду, насыщенную лунной маной, и их эффективность возрастает многократно. Один лепесток, собранный в «окно», заменяет дюжину обычных.

Сорт откинулся на стуле, скрестив руки на груди. Алчность и профессиональный восторг боролись в его взгляде, и восторг побеждал.

— Но растения, это ещё полдела, — он понизил голос, наклоняясь ближе. — Вместе с редкими растениями появляются и редкие мана-звери.

Я поднял бровь.

— Стриж Первых Капель, — Сорт произнёс название с непривычным почтением. — Юркая крошечная тварь. Управляет водой, создаёт потоки и огибает препятствия. Маневрирует так, что сам воздух расступается перед ней. Питается нектаром Водного Лотоса, и именно в период цветения её можно встретить у водоёмов. Поймать почти невозможно, слишком юркая. Но перья ценятся у магов воды, а мастеровые готовы выложить за них приличную сумму, потому что волокна перьев обладают уникальной проводимостью для водной маны.

Он помолчал, прикидывая что-то в уме.

— Ещё одна важная штука. Дожди размывают почву, а значит, открывают подземные норы и туннели. На поверхность могут выползти существа, которые обычно вообще не показываются. Кроты-землеройки с каменными когтями, слепые саламандры, чувствующие вибрации земли на сотню шагов. Какие именно появятся в этот раз, предсказать невозможно. Зависит от того, где дождь сильнее, где почва слабее, где их норы затопило. Очень много факторов, которые могут сложиться самым разным образом.

Сорт вздохнул, и азарт на его лице уступил место тоскливому сожалению.

— Я слишком стар, Вик. И слишком осторожен. Лезть в лес ночью, под дождём, в полнолуние, когда мана-звери активны и непредсказуемы, это работа для молодого крепкого парня, а старый алхимик с больными коленями — в таких условиях только обуза. Раньше, лет двадцать назад, может, рискнул бы. Теперь остаётся только мечтать и записывать в тетрадку.

Он посмотрел на меня из-под бровей, и я прочитал в его глазах вопрос, который он не стал задавать вслух.

— Где искать? — коротко спросил я.

Сорт мгновенно просиял. Как будто бы я отказался от такой возможности после его подробных рассказов… он неплохо знал меня, как и я его.

— Ночная Лилия — северная часть Предела. Там, где старые дубы стоят так плотно, что полуденное солнце до земли не добирается. Знаешь место?

— Знаю. Дубовая роща за каменным языком, в двух часах от хижины.

— Вот именно. Лилия любит границу света и тени, ей нужен лунный луч, пробивающийся сквозь полог, и влажная почва под ногами. Ищи у подножия самых старых стволов, там, где мох переходит в папоротник, — он помедлил. — Водный Лотос — сложнее. Ему нужна стоячая вода, озеро или пруд, и чтобы лунный свет падал на поверхность без помех. Есть такое место — Озеро Тихих Вод, в низине за восточным распадком. Мало кто туда забирается, тропа путаная, а берега заболочены.

Я записал оба места в блокнот, который носил во внутреннем кармане. Сорт тем временем выставил на прилавок три пустых склянки, запечатанных сургучом, с широкими горловинами, рассчитанными на сбор нежных лепестков.

— Вот. Бери. Склянки обработаны изнутри составом, который замедляет окисление. Лепестки в них продержатся до трёх суток без потери свойств, — алхимик снова помедлил, пожевав губы, потом добавил тише: — Если принесёшь хоть один цветущий экземпляр, Вик, хоть один, я тебе за него заплачу столько, что на зиму хватит с запасом.

Все же желание заполучить такую редкость превысило его природную жадность.

— Посмотрим, — я убрал склянки в котомку, пожал Сорту руку и вышел под дождь, который за время разговора усилился, перейдя из мороси в ровный настойчивый поток.

Следующие три дня я провёл под крышей хижины, и каждый час этого времени был занят.

Крыша текла сильнее, чем я думал. Осенние ливни, начавшиеся после двух сухих недель, обнажили каждое слабое место. Пятно на потолке над лежанкой Торна расползлось до размеров тарелки, по стене у очага ползла тёмная полоса сырости, а в углу рядом с сундуком пол прогнулся, просев под собственным весом, отяжелевшим от впитанной влаги.

Доски, закупленные у плотника ещё неделю назад, лежали прислонённые к стене хижины, укрытые от дождя куском холстины. Смола в глиняном горшке, кованые гвозди от Фрама, инструменты, одолженные у Борга. Я дождался первого прояснения, короткого окна в полтора часа, когда тучи разошлись и солнце выглянуло, робко прощупывая землю бледными лучами, и полез наверх.

Крыша хижины была сложена из нескольких слоёв: нижний ряд толстых жердей, поверх него кора, потом слой мха для утепления, и верхний настил из досок, уложенных внахлёст. Проблема была в верхнем слое. Доски рассохлись за лето, между ними образовались щели, через которые дождь проникал ко мху, мох набухал и продавливал кору, а кора лопалась и пропускала воду дальше, к жердям и потолку.

Я снял прогнившие доски, одну за другой, поддевая их и откладывая в сторону. Мох под ними оказался чёрным, слежавшимся в плотную массу, от которой несло затхлостью. Выгреб его руками, горстями, стараясь не повредить кору, которая кое-где ещё держалась.

Новые доски ложились ровнее, плотнее, каждая подогнанная к соседней с минимальным зазором. Стыки промазывал густой чёрной смолой, разогретой на маленькой жаровне, которую притащил наверх. Смола текла лениво, заполняя каждую щель, и запах её перебивал даже сырость.

Торн появился к полудню первого дня, видимо, пришлось задержаться и ночевать в лесу — такое происходило время от времени, поэтому и я не переживал. Он вернулся из леса с мешком каких-то корней и пучком трав, которые старик нёс бережно, как новорождённого. Увидел меня на крыше и остановился посреди двора, задрав голову. Борода его шевельнулась, рот приоткрылся, и я приготовился к ворчанию, которое обычно предшествовало любому комментарию деда.

— Гвозди ровнее вбивай, — бросил он вместо приветствия, щурясь на солнце. — Третий слева косо сидит, доска перекосится, когда намокнет.

Я посмотрел на третий гвоздь. Он был вбит ровно.

— Это тень от стропила, — буркнул я. — Гвоздь прямой.

Торн хмыкнул, почесал бороду и ушёл в дом. Через минуту из-за двери донёсся стук, скрежет и глухое ворчание, будто старик выговаривал что-то очагу. Когда я спустился за новой порцией смолы, обнаружил, что Торн разобрал часть стены у двери и перекладывает нижние брёвна, заменяя два подгнивших на свежие, которые откуда-то добыл, пока я возился наверху.

— Давно собирался, — буркнул он, не оборачиваясь, и продолжил работу.

Мы трудились параллельно, каждый на своём участке, почти не разговаривая. Молчание между нами стало рабочим и привычным, каким оно бывает между людьми, которые делают одно дело и не нуждаются в словах, чтобы координировать усилия. Когда мне понадобился рубанок, Торн протянул его через окно, прежде чем я успел попросить. Когда ему потребовалось придержать бревно, я оказался рядом, упёрся плечом и держал, пока он подгонял паз.