Большой игрок 2 (СИ) - Моури Эрли - Страница 12

— Не похож на Леху! Тот идиотом в морде был! Этот мож не такой! — рявкнул его сосед.

— Эй, кто ты? Маг что ли? — раздался визгливый голос от барной стойки.

— Да Леха это! Леха! — решил худощавый с жирными волосами, лихо зачесанными назад. От крепких возлияний он едва держался на ногах, его шатало, и на физиономии отпечаталась глуповатая улыбка. — Леха, пиво будешь? — спросил он под хохот дружков, схватил кружку и плеснул в меня.

Почти весь напиток пролетел через меня и смачно обдал кого-то по другую сторону стола. Однако, хлопья пены задержались на мне, как бы подтверждая, что это тело имеет кое-какую плотность. Народ в зале совсем потерял страх, закудахтал от хохота. Я решил поддержать шутку: резко согнул левую ногу, правой провел резкий лоу-кик. Поскольку я зависал над столешницей, удар вышел не в ногу, а в голову шутника.

И да! Он его точно почувствовал: не устоял на неверных конечностях — сел на задницу. Не могу сказать, что удар проекции ноги оказался серьезным, но точно чувствительным. На этом я решил прервать баловство: произнес стоп-слово, мигом теряя видимость, и полетел к двери.

Все произошедшее, весь полученный опыт следовало осмыслить и обсудить с магистром. Я подумал, что если Весеру хочется наслаждаться прелестью жизни в физическом теле, то почему бы и нет. Иногда мы вполне могли бы совершать такой обмен, предварительно оговорив условия.

Вылетев из трактира, я направился по Савойской дальше, в сторону площади. По пути обогнал несколько ночных повозок и даже домкан, ворчливо кативший по мостовой и освещавший улицу ярко-желтым светом фар. За театром я немного замешкался, отмахиваясь о летучих мышей и вспоминая путь к Зеленопрудному. Вспомнил и устремился по извилистому переулку.

Минут через десять стремительного полета меня вынесло к Павелецкой. Впереди справа виднелись темные стены госпиталя, слева возвышался семиэтажный дом Ольховской с атлантами у парадных и суровым консьержем с пистолетом. Только я не собирался заходить через дверь, ведь у призраков свои причуды. Оставалось лишь определить, какое из окон на пятом этаже принадлежит моей обожаемой баронессе.

Я воспарил на три этажа выше и занялся крайне непристойным делом — начал заглядывать в окна. Спальню пани Ольховской обнаружил почти сразу. Меня будто что-то манило туда. Быть может, в теле призрака обостряется интуиция — не знаю. Без особого усилия я влетел в распахнутую форточку. Штора шевельнулась, пропуская меня. Анны здесь я не нашел. Полетел дальше, просунулся через закрытую дверь и оказался на территории ее творчества — том самом огромном зале со статуей лвиноголовой богини и множеством картин на стенах.

Анна стояла возле мольберта, и если бы я находился в своем физическом теле, то вряд ли сдержал бы вздох восхищения. О, да, одеждой баронессе служил серебристо-белый корсет и короткие трусики! Ах, еще кое-что: высокие черные чулки с кружевами, обтягивающие розовые бедра до половины. Художница замерла с кистью, повернувшись вполоборота к окну и о чем-то размышляя.

«Ань, дорогая…» — мысленно произнес я, борясь с искушением обнять ее, чувственно и медленно провести ладонями по ее телу, повторяя его прекрасные формы.

Подлетел ближе и не смог побороть искушение. Коснулся ее плеч, повел несуществующей рукой ниже. Невольно вышло так, что я уделил слишком много внимания этому прикосновению, почувствовал его. Баронесса вздрогнула, повернулась, оглядывая комнату. Наверное решила, что все дело в легком сквозняке, шевельнувшем штору, и подошла к окну. Я же пролетел еще около метра и увидел то, что Анна рисовала на листе, закрепленном на мольберте.

Почти сразу узнал свое лицо — лицо Александра Рублева. Мою фигуру художница еще не закончила, но замысел ее работы для меня прояснился: мрачное подземелье, ступени, ведущие вниз и там, в самом низу, сундук с золотыми монетами. Путь вниз мне-нарисованному освещала свеча, которая плавилась и капала, капала. Боги, пани Ольховская помешана на заковыристых ассоциациях! Здесь свеча в ее воображении тоже фаллос? Очень похоже! Иду я там, на ее картине, конечно, за деньгами. Неужели в понимании Анны я так помешан на денежном вопросе?

Порывистым шагом баронесса вернулась к мольберту, взяла тонкую кисть и, макнув ее в черную краску написала по-польски: Irlandczyk! Dlaczego ty? Я не знал, что это значит. Первое слово вроде звучит как «Ирладчик». Это она что-то про меня?

«Ань», — прошептал я и погладил ее волосы. То, что баронесса думала обо мне и даже изобразила меня на листе, было так трогательно. Мысль пустить «Дергунчика» и этим появиться перед ней мерцающим призраком, я отбросил сразу. Глупо, да и опасно — можно ее слишком напугать. Я решил попробовать поднять кисть и что-нибудь написать на ее наброске ниже надписи на польском.

В этот раз на мое прикосновение Ольховская не отреагировала. Она сделала еще несколько мазков, дорисовывая ступени, чуть яснее обозначила мои ноги. Затем недовольно покачала головой и, бросив кисть, направилась в сторону кухни.

Кисть, упавшая на пол, оказалась слишком тяжела для беспомощного призрака. Как ни пытался я сдвинуть ее с места, ничего не вышло. Возле мольберта лежало еще несколько кисточек. Я попытался поднять самую маленькую. Старательно переводил внимание на пальцы, старался изо всех сил почувствовать их, и это неплохо удавалось, но поднять кисть я не смог. Единственное, чего добился, так это столкнул ее на пол.

После минутного созерцания очередного шедевра художницы мне пришла неплохая идея. Я уплотнил палец как мог и ткнул им в коричневую краску — на палитре она казалась жиже других. Краски этой на проекцию моей конечности взялось не более капли, но этого хватило чтобы вывести на наброске Анны бледную букву «А».

Я вдохновился. Еще полнее прочувствовал палец, ставший как бы инструментом художника. Придавая ему больше плотности, макнул его и нарисовал букву «п» рядом с изначальной «А».

Когда послышались шаги баронессы, внизу ее рисунка коряво и бледно проступила надпись «Ап-Пель…». Закончить это слово я не успел. Анна заметила изменения на свежей картине, едва дойдя до средины зала. Подбежала к мольберту, изумленно и испуганно глядя на надпись. Резко повернулась, настороженно оглядываясь, бросила взгляд на приоткрытое окно и произнесла:

— Кто здесь⁈

Через несколько мгновений она повторила вопрос громче, настойчивее:

— Кто здесь⁈

А затем стряслось для меня кое-что неожиданное: Ольховская призвала Сехмет. Выкрикнула имя богини и зашептала какие-то слова на неизвестном мне языке, сердитые, шипящие. Воздух вкруг статуи стал густым, вспыхнул красноватым свечением. Всем нутром я почувствовал, что сейчас что-то произойдет.

* * *

— Мы можем нанять домкан и покататься по Арбату, — предложил Весериус, поддерживая желание Самсоновой сменить обстановку. — Самое время проветриться, моя дорогая, — шепнул он, положив ей руку на колено.

— Да. И ты покажешь тот фокус с розой? — Лариса накрыла его руку своей, стараясь удержать от слишком поспешной наглости. — Только очень медленно. Я хочу понять, как ты делаешь материализацию.

— Чтобы понять, надо почувствовать. Так же, моя милая волшебница? — магистр наклонил голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты же знаешь, настоящая магия и тонкие чувства неотделимы.

— Да… — тихо выдохнула Лариса, облизнув мокрые и сладкие от вина губы.

— А чувства идут от сердца, — хитровато добавил магистр, отмечая, что его ложь Чайке приятна.

— Да… Из самого сердца, — будто зачарованная, согласилась юная магесса.

Хотя мать Самсоновой преподавала основы прикладной магии в академии Сорокина, и сама Лариса обладала кое-какими талантами, она не слышала таких интересных рассуждений. Или, может, ей всего лишь казалось так, потому что ей безумно нравился этот маг. Внешне он выглядел старше ее всего-то лет на пять. Ну сколько ему было, 23, может 24? Однако он говорил так уверенно и мудро, словно прожил долгую жизнь. Он заглядывал ей в глаза, удивлял необычными суждениями. Он шутил и играл с ней. Он кружил ей голову больше, чем выпитое вино.