Развод. Спасибо, что ушел (СИ) - Безрукова Марина - Страница 12

Моя жизнь продолжала рушиться. Огромные ее куски отламывались и с грохотом летели в пропасть. Мне это напоминало айсберг, который тает, качаясь в арктических водах. Ночью я поджимала ледяные ноги и гадала: интересно, от меня останется хоть что-то?

Вставала, пила горячий чай с медом, но внутренний озноб не отпускал. Смотрела в окна, удивляясь, что мир не рухнул и всё по-прежнему. Мерцают гирлянды, загораются и потухают огни, проезжают машины.

В семь часов утра в замочной скважине заворочался ключ. Я вышла из комнаты и уставилась на дверь так, будто ко мне лезет убийца. Да так оно и было. Этот человек с легкостью всадил мне нож в сердце и выпотрошил душу. Растоптал доверие, любовь и счастье. Покалечил мою дочь.

Дверь не поддалась, еще вчера я закрылась изнутри. Понимала, что это временная оборона, и как только я уйду из дома, Костя может беспрепятственно в квартиру войти. Пусть это произойдет без меня.

Завибрировал, загудел телефон, призывая откликнуться и исправить недоразумение, по которому хозяин дома не может войти внутрь. Затем коротко звякнул дверной звонок. Стук. Сначала несильный, потом мощнее.

– Маша!

Я не пошевелилась.

– Маша, открой!

Снова грохот. Бедные соседи. Наверное, им любопытно, что же такое случилось в этой всегда спокойной и счастливой семье? Через два часа мне выходить на работу. Надеюсь, за это время ему надоест торчать под дверью, и он уйдет.

Что ему надо? Трусы свежие взять? Поменять рубашку? Добить меня?

Преступник всегда возвращается на место преступления.

– Всё в порядке. Простите, - услышала я с площадки глухой голос. – Маша! – это уже мне. – Если ты не откроешь, я вызову МЧС. Скажу, что ты вчера похоронила мать и…

Я фурией метнулась к замкам, прищемила пальцы, отодвигая задвижку, но даже не почувствовала боли. Распахнув дверь, заорала:

– Не смей! Не смей трогать мою мать своими грязными, вонючими лапами! Ты понял?!

Меня всю колотило. Зря я открыла ему, ох, зря! Теперь только титаническое усилие воли удерживало от того, чтобы не наброситься на него и не ударить по губам. Чтобы больше никогда он со мной не разговаривал и не касался ни моей матери, ни дочери.

– Маша, - лицо Кости посерело. Лампы за его спиной выключились, и мы остались в небольшом кругу света. – Маша, прошу тебя… Дай мне сказать. А потом я уйду.

Я покачала головой и сделала шаг назад, чтобы захлопнуть дверь, но Костя рывком бросился вперед и затащил меня внутрь. Мы оказались в полумраке, и лишь слабый свет от лампы на кухне освещал наши лица.

Костя выглядел помятым. Ни лоска, ни осанки, ни уверенности. Опустившись на банкетку, он бессильно согнул спину и сжал пальцы в замок.

– Маша. Я понимаю, я заслужил всё, что сейчас происходит. Но я прошу тебя… Давай мы хотя бы сделаем вид… На время. Сделаем вид, что дома есть и мама, и папа. Не ради нас! Ради Анюты. Ей не нужны лишние потрясения.

– Убирайся, Воронов.

Слова прошелестели, как сухие листья. Ни цвета, ни запаха. Безликие, покрытые паутиной, они рассыпались прямо в воздухе.

– Я просто хочу, как можно меньше навредить Ане… Я знаю, что это звучит эгоистично, но я хочу быть рядом, пока она не поправится. Не для себя, а для нее.

Он поднял голову и встретился со мной глазами. Они были больными, такими же, когда он подхватил пневмонию и лежал с высокой температурой. Я смотрела, не отрываясь, словно мы затеяли игру в гляделки. Он не выдержал первым. Моргнул и снова уставился на свои ботинки.

В горле от напряжения стало сухо, говорить я не могла, кричать тоже, поэтому я надеялась, что он прочитал во взгляде всё, что я думаю по этому поводу. И хватило же наглости начать изображать заботливого отца!

Да нет, что ты, - одернула я себя. Он и был хорошим отцом. Совсем не для галочки. И Аня очень к нему привязана. Конечно, ей будет тяжело. Я вздохнула, и Костя, услышав, встрепенулся. Вскочив, заговорил с большим жаром.

– Маша. Но ведь может же так случиться, что ты простишь меня? Не сейчас. Пусть пройдет много времени. Давай… попробуем всё исправить. Не восстановить. Я понимаю, это, наверное, невозможно. Но хотя бы исправить.

Он стоял большой, растерянный, с бессильно болтающимися руками.

– А давай, - растянула я в уродливой улыбке рот. – Конечно, Костя. Давай!

Он, не услышав в моем голосе надвигающейся бури, посветлел лицом. Как приговоренный, которому только что заменили смертный приговор на помилование. Захлопотал, шумно выдохнул, провел по волосам обеими руками, будто стряхнул с себя пыль. И вдруг шагнул ближе, и я почувствовала его тепло. Оно было таким знакомым, но в то же время таким чужим.

– Только вот, нет ли у тебя такой специальной палочки, чтоб перед глазами щелкнуть, и я все забыла?

Вскинув перед собой руку, я изобразила культовую сцену с Уиллом Смитом.

– Нет? Ах, как жаль! Что же ты не подготовился? Стер бы память. Мне! Илоне! Себе! Ах, как бы мы славно зажили! – хлопнула я в ладоши.

Его скулы стали острыми, кожа натянулась, а в глазах появилось какое-то странное сумеречное выражение. Он качнулся, дернул подбородком и отвернулся.

– Издеваешься?

Я промолчала. Этот спектакль стал меня утомлять. Бессонная ночь, переживания об Ане, предстоящий прием – я чувствовала себя шарфом, который распускают петля за петлей, чтобы смотать в тугой клубок и закинуть подальше в корзинку с рукоделием.

Костя помедлил, как будто всё еще ждал продолжения разговора, но поняв, что его не будет, открыл дверь.

– Ане я буду помогать. Лечение, обследование, всё, что потребуется.

И снова замер. Ждет, что я от счастья в ноги бухнусь? По его вине дочь в больнице, а он еще тут благородного разыгрывает. Но я ничем не выказала своих мыслей. Терпеливо ждала, когда он наконец уйдет, и я снова смогу запереться на все замки.

Душа уже была заперта.

Глава 15

Завещание

Маша

– Мария Юрьевна? Вы как? Примите еще раз соболезнования, - в голосе заведующей звучало сочувствие, но и тревога. Еще бы! Расписание настолько плотное, что каждый сотрудник на счету.

– Спасибо, Галина Петровна. У меня всё в силе. К 14 часам буду.

– Ох, Мария Юрьевна, безмерно вам благодарна.

Я спрятала телефон в сумку и осторожно спустилась по ступенькам в переход. В лицо пахнуло теплом, в котором явственно читался особенный запах метро. Пробежала мимо старушки, выставившей на ящике банки с аппетитными шариками помидоров, рассеянно взглянула на молодого парня с фиолетовыми волосами. Почти каждый день он бренчит на расстроенной гитаре, и в коробочке из-под конфет Рафаэлло всегда лежит одна-две смятые купюры и несколько монет.

Я ехала к маме. В ее квартиру. Ключи, на этот раз, были точно со мной. Уже, когда подходила к маминому дому, вспомнила, что ничего не купила соседкам. Решила, привезу на девять дней. Делать всё впопыхах и некрасиво не хотелось. Лучше я накрою потом стол и приглашу их. Пусть так они вспомнят маму. Еще остались те, с кем мы вместе заселялись и бегали одалживать то луковицу, то табуретки, то посуду.

Ключи мне не пригодились. Точнее, я попыталась открыть замок, но дверь оказалась не заперта. Она здесь! – обожгла меня мысль. А может быть, они снова вдвоем, и я опять увижу омерзительную картину. Нет уж, спасибо!

Я развернулась, чтобы уйти, но в этот момент дверь распахнулась и на пороге появилась Илона. Увидев меня, она как будто бы даже не удивилась.

– Я так и знала, что ты сюда приедешь. Зайдешь?

Лишний раз показывать перед Илоной слабость не хотелось, и я зашла. Постаралась ее не задеть, словно она прокаженная.

Я никогда не брезговала даже самыми сложными детьми, я молча вытирала салфеткой плевки, которые прилетали мне на щеку, я не шарахалась в сторону, если меня касались скрюченные пальцы с нестриженными ногтями.

Но благоухающую чистотой и ароматом дорогого парфюма Илону, я обошла стороной. Так зверь инстинктивно сторонится больного сородича. Древний инстинкт ему шепчет: не прикасайся.