Бешеная (СИ) - Андрес Кэти - Страница 53

Моргнуть еще раз.

Дышать.

Зрение начало проясняться.

Из серой пелены стали вырисовываться очертания комнаты. Бетонные стены. Стеллажи. Полки.

Я сфокусировала взгляд на ближайшей полке и… мое сердце просто остановилось.

Они смотрели на меня.

Десятки. Сотни.

Вся комната, от пола до потолка, была уставлена куклами. Фарфоровые, бледные лица. Стеклянные, немигающие глаза. И у всех, абсолютно у каждой из них, были рыжие волосы и зеленые глаза. Целая армия моих жутких, мертвых копий, запертая в этих бетонных стенах.

Паника ударила в голову с такой силой, что я резко дернулась всем телом.

Стул подо мной скрипнул. Веревки, толстые и грубые, намертво впились в запястья и лодыжки, привязывая меня к тяжелому деревянному основанию.

Как?

Как я здесь оказалась?!

Мозг начал лихорадочно, панически отматывать события назад. Мы с Ильдаром. Моя спальня. Звонок Дамира. Леру нашли. Ильдар одевается, злой, собранный. Мы выходим из квартиры, спускаемся на лифте на подземный паркинг. Валиев идет к своему «Майбаху», снимает машину с сигнализации, а я…

Я понимаю, что оставила ноутбук.

Бегу обратно к лифтам.

Поднимаюсь...

Иду по своему коридору. Прикладываю палец к замку. Дверь открывается. Я делаю шаг в прихожую…

Всё.

Больше ничего.

Я забилась на стуле, отчаянно пытаясь вырваться.

— Не нужно так, ты поранишься.

Голос прозвучал из самого темного угла комнаты. Мягкий. Спокойный. До одури знакомый и от этого еще более жуткий.

Я замерла, тяжело, со свистом втягивая затхлый воздух, и вперила взгляд во тьму.

Оттуда, из тени стеллажей с куклами, шагнул человек.

Мой мозг на секунду отказался воспринимать реальность. Он был огромным. Просто гигантским. Широченные, литые плечи обтягивала черная толстовка. Высокий, под два метра ростом, он двигался с пугающей, тяжелой грацией.

Он вышел под свет тусклой лампочки.

Темные, густые волосы. Резкие, жесткие черты лица. И глаза.

Огромные, зеленые, пронзительные.

Мы смотрели друг на друга, и это было похоже на взгляд в кривое, безумное зеркало.

— Ну привет, сестренка, — произнес он, и на его губах появилась мягкая, почти ласковая улыбка. — Ты прости, что пришлось связать тебя. Знаю ведь, что ты у нас Бешеная. Не хочу, чтобы ты поранилась.

Меня затрясло. Холодный пот покатился по позвоночнику.

— Ты кто такой?

Он удивленно приподнял бровь.

— Не узнаешь?

Он подошел ближе, взял хлипкую табуретку и уселся прямо напротив меня. А затем медленным, театральным жестом накинул на голову капюшон своей темной толстовки, скрывая лицо в глубокой тени.

— А так?

Картинка из сна, картинка из моего прошлого мгновенно вспыхнула перед глазами. Коридор. Хлорка. Чупа-чупс в клубничной обертке. «Меня невозможно поймать».

— Это ты… Это ты приходил ко мне в приют.

— Да-а-а! — вдруг восторженно, почти по-детски вскрикнул он. Его лицо под капюшоном озарилось чистой радостью. — Узнала! Я так рад наконец-то с тобой встретиться, Вика!

Его энтузиазм пугал.

— А нормально встретиться нельзя было?! Без… всего этого?! Без похищений, без кукол, без прослушки?!

Он нахмурился. Радость мгновенно слетела с его лица, уступив место капризному недовольству.

— Люблю играть. Мне было весело. А тебе? Правда ведь, будоражит? — он наклонился вперед, его глаза маниакально заблестели. — Как будто за тобой маньяк охотится.

И он рассмеялся. Громко, раскатисто, искренне.

Я смотрела на эту гору мышц, на этого человека и понимала, что он абсолютно, тотально безумен.

— А ты не маньяк? — процедила сквозь зубы.

Смех оборвался в ту же секунду. Лицо брата окаменело, превратившись в страшную, безжизненную маску.

— Хочешь, сказку расскажу?

— Как дед насрал в коляску?

Он даже не моргнул. Пропустил мою грубость мимо ушей, уставившись куда-то в стену за моей спиной.

— Слушай внимательно, лисенок. Жил-был один мальчик. И была у него мама. Мама была очень красивая, но очень больная. Она слышала голоса. Разговаривала с куклами, которых лепила из фарфора. Ей нужно было лечиться, лежать в больнице, пить горькие таблетки… Но у мальчика был отец.

Его огромные кулаки, покоящиеся на коленях, сжались так, что побелели костяшки.

— Отец маму не лечил. Он ее бил. За то, что она сумасшедшая. И мальчика бил. За всё. Мальчику нельзя было выходить на улицу. Нельзя было заводить друзей. Нельзя было громко играть. Если мальчик играл — отец бил его за то, что слишком шумно.

Его глаза медленно перевелись на меня. В них зияла такая черная, гниющая бездна, что мне стало физически дурно.

— Мальчик очень любил свою маму. И он решил ей помочь. Однажды, когда отец ушел, мальчик растолок все ее горькие таблетки, которые нашел в доме, и размешал в сладком чае. Он дал маме выпить его, чтобы она уснула и ей больше не было больно. И мама уснула. Навсегда.

Мое дыхание остановилось. Я сидела, привязанная к стулу, и слушала исповедь ребенка, который убил собственную мать.

— А потом мальчик взял расческу, — его голос стал мечтательным, почти нежным. — И долго-долго расчесывал мамины волосы. Она была такой красивой, Вика. А когда ее тело остыло, она стала совсем как те куклы, которых она делала. Идеальная. Молчаливая. Спокойная.

Он тяжело вздохнул.

— Когда отец вернулся, мальчик всё ему рассказал. Думал, отец обрадуется, что мама больше не плачет. А отец… он избил мальчика так, что сломал ему ребра. Назвал выродком. Чудовищем. И ушел. Бросил его, отдал сумасшедшей старухе — матери этой самой женщины. И эта старуха каждый божий день, годами, смотрела на мальчика и говорила: «Ты убийца. Ты убийца».

Он подался вперед, нависая надо мной своей огромной тушей.

— И вот скажи мне, лисенок… Что становится с человеком, которому каждый день, с самого детства, внушают, что он убийца?

У меня в голове словно взорвалась сверхновая.

Куклы. Расчесанные волосы. Сложенные ручки. Мертвые девушки в парках.

— Это ты…

Он широко, довольно улыбнулся. Наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах мятной жвачки.

— Что я?

— Отец… он не был Смоленским Кукольником.

— Ты всегда была очень умной, сестренка, — он ласково, огромной ладонью погладил меня по растрепанным рыжим волосам. Я инстинктивно вжала голову в плечи, но не отстранилась. — Я просил его познакомить меня с тобой. Очень просил. А он отказал. Сказал, что я чудовище. Что дурная кровь. Что он никогда, ни при каких обстоятельствах не подпустит меня к тебе. Он только куклы соглашался передавать, чтобы я не буянил. Пока однажды не понял…

— Что ты убиваешь девушек.

— Угу, — он безразлично пожал плечами, словно речь шла о сломанных игрушках. — Вот скажи мне, почему женщины такие дуры, а? Стоит мальчику-подростку сесть на лавочку в парке, закрыть лицо руками и заплакать, как они тут же бросаются помочь. «Маленький, что с тобой? Почему ты плачешь?». И всё. Идут с тобой, куда ты захочешь. Делают, что ты хочешь. Пьют то, что ты им даешь. Идеальные куклы.

— Зачем? Зачем ты это делал? — мой голос дрожал.

Он проигнорировал вопрос. Взмахнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Было так легко подставить отца. Он идиот. И он заслужил то, что с ним случилось. За то, что бросил меня. За то, что прятал тебя.

Он откинулся на табуретке, скрестив руки на широкой груди.

— А потом я встретил тебя. Там, в детдоме. Помнишь? Я посмотрел на тебя и придумал Игру. Идеальную игру. Как только ты сказала мне, чего желаешь, я всё продумал. Я сделал тебя звездой журналистики. Я вылепил твою карьеру. Я нашел тебе мужика, который будет тебя защищать. Только упрямая же ты лисенок, упорно отказывалась идти к нему по моим следам! Я тебя к нему — ты от него!

— Почему Ильдар? — вырвалось у меня. — Почему из всех миллиардеров Москвы ты выбрал именно Валиева?

Брат философски пожал плечами.