История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 28

Аккуратно, широкой лопаткой я отделила пласт от поистрепавшейся уже бумаги и попыталась свернуть. Он было удивительно податливый, не лип к рукам, не рвался, но при этом сохранял упругость. Я осторожно свернула нашу последнюю пробу в плотный рулет.

Красивый, идеально ровный, он напоминал тёмно-золотистый брусок, на котором местами проглядывали полупрозрачные дольки яблок. Когда же я нарезала его толстыми кружочками, каждый срез был идеально гладким, похожим на драгоценный камень – матовый по краям и глянцевый в середине.

 Приторности, которой я так опасалась, не было и в помине. Крахмал хорошо разбавил сахар, не поменяв вкус сладости. Повидло было умеренно сладким, с лёгкой кислинкой, оттеняющей насыщенный яблочный вкус. Каждый кусочек приятно таял во рту, оставляя после себя долгое согревающее послевкусие.

Это был не просто десерт, а настоящее произведение кулинарного искусства, воплощение терпения и усердия. Глядя на эти янтарные рулетики, я чувствовала удовлетворение: вот оно, настоящее удовольствие от результата своего труда, выпестованного своими собственными руками, даже если этот труд был утомителен.

Приказав Марии проследить за Кузей, я поднялась в комнату и заснула, как только голова коснулась подушки.

Каково же было моё удивление, когда Мария, разбудив меня, сообщила, что уже утро следующего дня!

Разбуженная на рассвете, я надела самое простенькое платье, причесалась, умылась в принесенном Марией тазике и поспешила в кухню, чтобы рассказать Алёне об удавшемся эксперименте и доварить отставленное до его окончания повидло, в такое же, как последнее. Утром я вспомнила, на что похожа масса: на фруктовый слой чурчхелы, пестрящей своими глянцевыми боками на всех южных рынках.

– Алёна! – только и успела я сказать, когда заметила, что они с Марией уже отрезали по дольке от нового рулета и уплетают его с чаем. – Вкусно?

– Барыня, я вкуснее ничего не ела. Это же надо! – с полным ртом ответила Алена, а потом засмущалась: видимо, не принято при хозяйке есть ее продукты.

– А тебе? – обратилась я к Марии.

– Такого я никогда не пробовала, барыня! – Марии тоже явно нравилось. Но лицо её, и ранее совершенно не скрывающее эмоции, сейчас не выглядело довольным.

– Чего стряслось? – я глянула на Алёну и заметила, как та тоже опускает глаза. – Говорите! – уже резко и без улыбки приказала я.

– Давайте сначала завтракать. Вы же и ужин пропустили. А мы вас будить не стали, – попыталась отложить, похоже, важный разговор Алёна.

– Ну уж нет. У меня сейчас кусок в горло не полезет!

– В общем, говорить не хотели, но и смолчать, наверное, нельзя. А то вас ведь касается… а я сокрыть такое… вы ведь не такая вовсе… – путаясь в словах, начала Мария.

Алёна старше, посноровистей, но тут почему-то сама дала ей слово. Я решила не торопить, не подгонять. Знаю, как действует подстёгивание в таких случаях. Если девки сами в чём-то виноваты, то придётся прощать: иначе потом самая последняя всё узнавать буду. И поэтому я терпеливо молчала, позволяя девушке справиться со стеснением или стыдом.

– Алла Кузьминична… Тут вчера наша Наташка, девчонка на побегушках… была у Марии Петровны. Ну, соседки нашей, которая матушка Василия Данилыча… Сдавала ей вышивку, коей матушка её хорошо владеет… И вот слуги у них там, знаете, они такие разговорчивые. Ну так вот, там у Наташки подруга… А матушка ее при барыне, значит…

Я насторожилась: представляла прекрасно, что за разговорами слуг порой скрываются такие подробности, о которых порядочные люди и помыслить не смеют.

– И что же они там говорили, голубушка? – голос мой оставался ровным, но внутри уже что-то сжалось.

Мария, подхватившись, начала тараторить, словно пытаясь быстрее вывалить эту неприятную сплетню:

– Они говорили, что Мария Петровна на днях званый ужин устраивала. И там были дамы из города с дочерьми… Ну, явно, чтобы с Василием Владимировичем познакомиться… И вот они там вас, Алла Кузьминична, обсуждали! Говорили, что вы, мол, Василия уговорили Кузю учить. А на деле-то вы вдова и хотите его себе в мужья заполучить! Что вы, значит, сети плетёте!

Последние слова врезались в уши, словно осколки льда. Я почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком, а в висках начинает стучать кровь.

«Сети плету»?  Да я – начальник детской комнаты милиции, всю жизнь посвятившая порядку, справедливости и борьбе с расхлябанностью и аморалкой, «плету сети»?! Это ж надо такое выдумать! Обо мне, которая всегда держалась с достоинством, которая привыкла решать проблемы напрямую, а не из-за угла?!

Алёна, до этого момента молчаливо занимавшаяся своими делами, поняв, что так мы быстрее поговорим, вдруг уронила половник в котёл с такой силой, что пар взметнулся клубами. Она взглянула на меня с нескрываемым сочувствием, а потом метнула на Марию такой взгляд, что та моментально сжалась.

– Всё. Рассказала и иди. Ребенка подымать пора! Да гляди, чтобы умылся. Свежую рубашонку достань, – повариха, видимо, поняв, что я чувствую, решила поскорее завершить эту беседу.

 Маша выбежала, а я всё стояла, плотно сжав губы. Вот ведь клубок змей, а! Видите ли, я, старая перечница, за молодым пацаном бегаю? Мало того: держу его у себя, заговорила, опоила. Глупости!

Мои руки непроизвольно сжались в кулаки. Этот разговор, эти мерзкие намёки – они били по самому больному, по моему достоинству, по принципам. В прошлой жизни я бы таких сплетниц быстро на чистую воду вывела, заставила бы ответить за каждое слово. А здесь что? Здесь только и оставалось, что молча переваривать эту гадость.

– Спасибо, Алёна, – выдавила из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но в нём уже не было прежней мягкости.

А потом подошла к столу, взяла нож и начала с поразительной точностью отрезать тонкие ломтики остывшего яблочного рулета. Каждый кусочек, блестящий на срезе, нежно-золотистый, словно янтарь, был воплощением наших трудов. И этот рулет с тонкой коричной ноткой пах так маняще, что, казалось, мог успокоить любые бури. Однако буря в душе моей только начиналась.

Глава 29

Горький привкус сплетен, подслушанных Марией, никак не хотел меня покидать.

«Плетёт сети.», – ехидно шептало в голове, как только я оставалась наедине со своими мыслями. Да я и в лучшей жизни на такие ухищрения не шла. И теперь, значит, мне приписывают какие-то там матримониальные уловки? Возмутительно! От этой мысли даже хотелось вонзить нож в стол.

Однако стоило мне выглянуть во двор, как вся злость немного притухала. Там, под сенью старой яблони, Василий, статный и терпеливый, объяснял Кузе что-то про карты. А Кузя, разинув рот, ловил каждое слово наставника. Для того чтобы мальчику было интересно, его новый учитель придумал игру: поиск сокровищ в саду. Это же надо догадаться? Тот всё никак не мог понять, где север, а где юг и почему они не меняются местами, если уж земля «вертится».

Глаза мальчишки горели таким восторгом, что сердце моё невольно смягчалось. С тех пор, как Василий Данилыч взялся за обучение, Кузя стал просто неузнаваем. Он читал запоем, решал задачки с невиданным рвением. А уж про фехтование и верховую езду можно было и не говорить: каждый урок для него был сродни празднику.

– Матушка, Василий Данилыч сказал, что настоящему мужчине важно не только силу иметь, но и ум! – с гордостью заявил он вчера, чем растрогал до глубины души.

– Правду он говорит, дорогой мой, – я усадила Кузю на колени и заметила, что если раньше мальчик сам жался ко мне, в любую секунду торопился поластиться, то теперь будто отстраняется.

В душе неожиданно кувыркнулся комочек, наличие которого раньше не замечала. Я понадеялась, что мне показалось, будто мальчик отстраняется. Но вот тот момент, что я запереживала об этом… Прислушалась к себе и нащупала внутри тоненькую ниточку – сожаление о взрослении Кузьмы. Наплевав на его острые локотки, прижила к себе еще сильнее.

– Ну, чего это вы? Я ведь не маленький уже! – недовольно буркнул Кузьма и свёл брови.