История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 57

Обратно мы ехали довольные, воодушевленные, под нескончаемые рассказы Кузьмы. А моменты, когда наши взгляды с Василием встречались, мое сердце пело.

Тот день был наполнен весенним сумасбродством. Кузьма, к которому в гости с Тимофеем приехала Прасковья, буквально стоял на ушах. Весь дом сотрясался от их топота и хохота. Они сидели на ковре в библиотеке и, захлебываясь от смеха, пересказывали друг другу какой-то смешной рассказ про незадачливого охотника и медведя, который я слышала уже в третий раз, но для них он не терял свежести. Именно из-за этого детского гомона я пропустила момент, когда к крыльцу подкатил экипаж.

Весенняя распутица смягчила стук копыт, колеса мягко прошелестели по влажному гравию, и появление гостей осталось незамеченным ни дворовыми собаками, ни моим чутким слухом. Дверь гостиной распахнулась, и на пороге возникла Алена.

Вид у неё был растерянный, передник сбился набок, а глаза были круглыми, как блюдца.

– Барыня, к вам там… – начала она, но договорить не успела. В комнату, шелестя тяжелыми юбками, буквально вплыли две фигуры, увидеть которых вместе я ожидала меньше всего на свете.

Елизавета Глебовна, в дорожном плаще и шляпке с решительно торчащим пером, и Мария Петровна, мать Василия, выглядевшая необычайно бледной и торжественной.

Я опешила. Смех детей в соседней комнате вдруг показался неуместно громким, каким-то далеким. Я медленно поднялась с кресла, чувствуя, как холодеют руки. Первой мыслью было: «Беда». Увидеть этих двух женщин, которые в обычной жизни едва кивали друг другу при встрече, идущих под руку – это верный знак катастрофы.

Что-то с Василием? Неприятности в уезде? Пожар? Я жадно вглядывалась в их лица, ища следы скорби или паники. Но нет. Елизавета Глебовна смотрела на меня с каким-то странным, оценивающим прищуром, а Мария Петровна нервно теребила завязки ридикюля и прятала глаза.

– Проходите, – голос мой прозвучал глухо. – Алена, чаю. Живо. И варенья… того, вишневого.

Мы расселись в гостиной. Повисла тяжелая, ватная тишина. Слышно было лишь, как звякают серебряные ложечки о тонкий фарфор да как за окном чирикают воробьи. Я сидела на краешке стула, сложив руки на коленях, словно провинившаяся гимназистка перед педсоветом, и переводила взгляд с одной дамы на другую. Они тоже молчали, делая маленькие глотки чая, словно собираясь с духом. Это ожидание становилось невыносимым. Я чувствовала, как внутри натягивается струна. Наконец Елизавета Глебовна решительно отставила чашку. Звон фарфора о блюдце прозвучал как выстрел стартового пистолета.

– Алла, – начала она своим низким, властным голосом, глядя мне прямо в переносицу. – Ты взрослая, самодостаточная женщина. Ты умная…

И тут случилось невероятное. Тихая, всегда такая сдержанная Мария Петровна вдруг подалась вперед, перебивая свою спутницу. Словно боялась, что если сейчас не скажет, то не скажет уже никогда.

– Аллочка! – выпалила она. – Мы пришли неожиданно, простите нас… Мы хотели на балу, но решили, что так будет лучше. С глазу на глаз. —Она набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в холодную воду: – Василий хочет делать вам предложение. И мы хотели бы заранее всё обговорить.

– Что-о? – только и смогла произнести я, еще больше вжавшись в сиденье стула, на краешке которого я сидела, сложив руки на коленях, словно послушная школьница.

– Аллочка, – голос Марии Петровны дрогнул, и в нем проскользнули нотки той самой материнской тревоги, которая так часто толкает женщин на безумные поступки. – Мы же как лучше хотели. Вася… он ведь такой гордый, и в то же время такой робкий с вами. Он боится отказа. Он считает, что недостаточно хорош для вас теперь, когда вы… ну, когда вы так расцвели. Мы думали, если мы подготовим почву…

Тут Елизавета Глебовна, до этого хранившая молчание, вдруг фыркнула, а затем рассмеялась – низким, грудным смехом. Она отставила чашку и с уважением посмотрела на меня.

– Машенька, – взяла за руку свою спутницу Елизавета Глебовна, а я даже опешила от обращения к Марии Петровне. Как давно они «снюхались» настолько хорошо? – Мы с тобой старые перечницы, решили судьбу вершить, как будто лошадь на ярмарке покупаем. «Согласна ли ты, Алла?» Тьфу ты!

Она повернулась ко мне, и в её глазах плясали веселые искорки.

– Прости нас, дорогая. Это всё Мария. Прибежала ко мне вся в чувствах: «Вася страдает, Вася сохнет, надо спасать мальчика!» Ну я и поддалась, старая дура, на авантюру.

Я почувствовала, как напряжение отпускает меня, и губы сами собой расплываются в улыбке. Ситуация и правда была комичная: две самые влиятельные дамы в округе сидят в моей гостиной и краснеют, как гимназистки, пойманные за списыванием.

– Я очень ценю вашу заботу, – мягко, но твердо произнесла я, глядя на Марию Петровну. – И я… я очень тепло отношусь к Василию Даниловичу. Более чем тепло. Но я хочу услышать это от него. Не в гостиной под присмотром маменек, и не по предварительному сговору. Это должно быть его решение и его смелость.

Мария Петровна шумно выдохнула и откинулась на диване рядом с Елизаветой Глебовной. Вид у неё был виноватый, но облегченный. – Значит, надежда есть? – тихо спросила она, комкая в руках кружевной платочек. – Вы его не прогоните?

– Если он придет сам, – я лукаво улыбнулась, – то обещаю выслушать его очень внимательно. Мы переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись все втроем. Грозовая туча принуждения рассеялась, уступив место теплому женскому заговору. Только теперь этот заговор был правильным: мы просто ждали, когда мужчина наконец наберется храбрости быть мужчиной.

Глава 56

Теперь, глядя на Василия, я едва сдерживала улыбку. Воспоминание о визите двух «заговорщиц» грело душу, как спрятанный в кармане горячий каштан. Мария Петровна перед уходом схватила меня за руки и, страшно округляя глаза, шептала: «Ни слова, Аллочка! Умоляю! Если он узнает, что мы вмешивались, его гордость будет уязвлена смертельно. Пусть думает, что сам решился!».

И я молчала. Но это молчание было сладким. Обеды наши проходили в странной атмосфере. Василий Данилович был бледен и рассеян. Он то и дело поправлял воротничок и пил воду, словно только что пробежал версту.

– Не находите ли вы, Алла Сергеевна, что нынче воздух какой-то особенный? – вдруг спросил он, с неестественным интересом разглядывая солонку. – Такой… способствующий переменам.

Я аккуратно отломила кусочек хлеба.

– Переменам? – переспросила я, стараясь не выдать смешинки в голосе. – Какого рода перемены вы имеете в виду, Василий Данилович?

Он вздрогнул, встретившись со мной взглядом, и тут же отвел глаза.

– Ну… в природе. И вообще… В жизни человека. Весна – это ведь время, когда одинокие ручьи сливаются в реки. Это время союзов.

Кузьма, до этого громко хрустевший огурцом, вдруг поднял голову: – Василий Данилыч, а вы обещали рассказать, как правильно червя насаживать, чтоб рыба не срывалась. Это тоже союз? Вы и червяк?

Василий поперхнулся водой. Я легонько похлопала его по спине, чувствуя, как напряжены его плечи.

– Кхм… Кузьма, не за столом, при маме про червей говорить вовсе не стоит, да и при других женщинах тоже – они страсть как не любят червей! – строго сказал он, но уши его предательски покраснели.

– Рыбу они любят все, знаете ли, – Кузьма свел брови и смотрел то на меня, то на своего учителя. – А вы, Василий Данилыч, похоже, захворали. То краснеете, то белеете. Не тиф ли у вас случаем, или волчанка какая?

– Я говорю о вещах возвышенных, Кузьма. И нет, нет у меня, ни тифа, ни волчанки… а ты то откуда эти болезни знаешь?

Мы помолчали. Слышно было только, как ложки стучат о фарфор. Василий снова набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в ледяную воду.

– Алла, – его голос стал глуше, серьезнее. Он отложил вилку и положил руки на стол, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. – Я давно хотел спросить… вернее, узнать… Мне кажется, за это время мы стали… хм… ближе?