История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 8

– Договорились, – он, наконец, улыбнулся своей детской, полной надежды улыбкой, а потом, снова посерьёзнев, добавил: – Ладно, разлеживать некогда. Пойду крупы раздобуду. Не хочу я их суп есть. И тебе больше не дам.

– И не будем. Будем притворяться, что едим.

– А дом тогда зачем убрала? Она ведь не узнает флигелёк! – вполне резонно заметил сынишка.

– Это ты, братец, правильно заметил! Это ты молодец! Погорячилась я. Скажем, что ты всё мыл. Я, мол, попросила перед смертью всё убрать.

– Не говори так больше, а…

– Обещаю. Просто думай, что это игра. Мы в неё играем, а они правил не знают и проиграют. Хорошо?

– Ла-адно, – протянул он и сполз с кровати.

«Вот увидишь, будет у тебя ещё детство, маленький. Будет у нас и дом, и кров, и средства. А этих тварей я просто так не отпущу. Узнают у меня, покажу им «Кузькину мать»! – билось в голове.

Глава 8

Помывку мы устроили, не дождавшись Ульяны – уж больно хотелось смыть с себя пот болезни и эту вонь. И вышла она не менее грандиозной, чем уборка: вода лилась рекой, мыло пенилось не хуже.

Кузьма попросил отвернуться, пока он спрячется в исподних штанах под водой. Я закатила глаза, но настаивать не стала – мужик есть мужик. Коли тут принято это, даже и хорошо!

Его медную, словно начищенный до блеска таз, голову я мыла два раза, потом мягкой тряпицей натирала тощие плечики, впалый живот и спину в синяках.

– Итак, верхнюю часть Кузьмы я помыла, надеюсь, нижнюю ты не обидишь? – уточнила я, поправляя свою растрепавшуюся причёску.

– Нет, справлюсь, – ответил мальчик важно и указал мне на дверь.

– Чтоб скрипел! – наказала я и вышла во двор.

Солнце уже начинало катиться к закату, в небе не было ни облачка.

Я стояла так минут, наверное, пять. Просто любовалась горизонтом, вдыхала запах остывающей после неожиданно жаркого для весны дня, слушала тихое и приветливое щебетание птиц.

– Всё, Кузьма чистый, будто полотенце пасхальное, – послышался голосок из-за приоткрывшейся двери.

– Заворачивайся в чистое и ложись пока под одеяло, – я направилась в дом, чтобы убрать за ним воду, вынуть из печи очередную пару котлов и помыться самой.

– Ещё чего! Я сейчас соберусь и воду вынесу. Ещё не хватало тебе руки свои ломать ведрами! – заявил парнишка, и дверь захлопнулась прямо перед моим носом.

– Вот так, Алла Кузьминична, дожила до благой жизни – мужики начали ухаживать. Пусть маленький, а взрослых такой за пазуху заткнёт! – прошептала я себе под нос, всё больше и больше проникаясь к этому рыжему чуду теплом и нежностью.

Вёдра он выносил неполные. И перехватывать я их не стала. Одно плохо – чистые ноги опять были в пыли.

– А обувка твоя где, водонос? – спросила я, когда он в остатках воды помыл ступни и выплеснул воду из таза прямо с порога.

– Там, где и остальное всё. В доме…

– Это чего же? Почему не заберёшь? – я свела брови.

– А меня кто спрашивал? Они чего-то заплатили, чтобы, значит, уже дом занять, а ты чего взяла, то и ношу. Платье себе вообще брать не собиралась, – хмыкнув, заявил мальчик.

– А тебя к себе они когда забрать хотели? – поинтересовалась я, управляясь с чугунками из печи.

– Так… сказали, что пока доживаешь, я при тебе побуду. А потом, мол… только я это… не согласный.

– Так никто умирать больше и не станет. В какое время приходит эта… Ульяна?

– Да как солнце сядет. Говорит, мол, дел невпроворот. Да и дети у них совсем маленькие. Одно, что нянька есть, – недовольно бурчал Кузьма.

– Ладно, будет день, будет пища! Отворачивайся к стенке, пришло мое время мыться! – я проследила, чтобы мальчик лёг в свою постель, отвернулся к стене и принялся водить по трещинам на стене маленьким, но теперь хоть чистым пальцем.

Повесив свое одеяло на веревку, приспособленную, видимо, для сушки одежды, я перетащила за эту ширму корыто, приготовила воду в ведрах и, раздевшись, уселась в весьма неудобное корыто.

Тело как-то само справилось, и получилось это у меня слишком ловко. Мои прежние габариты, больные колени и спина не позволили бы мне повторить сей трюк в прошлой жизни. Да, я решила называть эту жизнь новой, а ту, настоящую, прожитую мною, назвала прошлой.

Ноги оказались ещё тоньше, чем я рассмотрела в первые минуты. Талия девичья, будто и не сама родила этого рыжего командира, а грудь, как пара крупных яблок будто и не выкормила ребенка.

«Может, Алла и не мать ему вовсе?» – закралась шальная мысль.

И только после нее пришла ещё одна! Логичная, нормальная и до смеха простая: родители, родственники, ну кто там ещё?  Кто-то же должен быть у этой девки, кроме мужа? Должен, конечно! На крайний случай – хоть брат или сестра. Почему никого не беспокоит этот харитоновский произвол?

Я быстро помылась, причесалась и заплела слабую косу. Волосы были вьющимися, густыми, пшеничными. Прежняя я больше походила на известную всем Новодворскую: крупный нос, губы бантом, щёчки-яблочки, короткая стрижка. В общем, полная противоположность той, что смотрела на меня сейчас из зеркала.

Это как корове утром проснуться газелью. Правда, в моём случае эту самую газель хотят пустить на мясо.

«А хрен вам, дорогие помогатели! Выкусите!» – пронеслось в голове ровно за секунду перед тем как дверь вздрогнула. В неё затарабанили, будто пришла налоговая и пытается ворваться до того, как бухгалтера сожрут чёрную бухгалтерию.

Чуть не спросив «кто там?», я бросилась в постель и шепнула Кузьме, чтобы открыл. А потом добавила:

– Помнишь, о чём договорились?

– Конечно. Будешь притворяться больной насмерть! – прошептал он в ответ, потёр зачем-то глаза кулаками и, хлюпнув носом, побрёл открывать.

Я накрылась одеялом, сложила руки на груди и представила, что вот прямо сейчас мне придется пройти ФГС. Это, если кто не знает, пытошное изобретение врачей моего прежнего времени. На нем шланг засовывают прямо в желудок. Через рот.

Почувствовав, как лицо мое перекосило от воспоминаний, я открыла глаза.

– Когда же ты отмучаешься, страдалица наша-а? – нараспев произнесла стоящая надо мной женщина.

Ульяна была похожа на сноп: грудь, наверное, размера седьмого, пухлые руки. Но при этом тончайшая, как у песочных часов, талия резко переходила в широченные бёдра.

Тёмные, прилизанные к голове волосы, на затылке коса, свернутая в тугой калач. Упаковано тело это было в юбку, блузку с бантиками-финтифлюшками по груди, а на плечах лежал пуховый платок.

Она дышала, как доменная печь. На улице было тепло, печь в нашем домишке была натоплена чересчур, но нам нужна была горячая вода.

И эта баба все равно куталась в шаль.

Курносая, с родинкой под правым глазом, прищуренные тёмные глаза и рот гузкой.

– Улья-ааана, – прохрипела я, чуть приподняв руку, мол, дай мне прикоснуться к тебе, святая, добрейшая и заботливейшая из женщин.

В углу у двери волком завыл Кузьма:

– Матушка-ааа, умрёт, поди, на дня-ах, вымыть попроси-и-ила. На кого ты меня оста-авишь? – парень явно переигрывал, но бабу точно проняло.

Морщины на ее лбу сгрудились, будто решив срочно совещаться, прищур глаз расправился, а рот приоткрылся. Она смотрела на меня то ли со страхом, то ли с удивлением.

Я подумала, что зря мыла в рот не набрала. Пустила бы сейчас пузыри. Но мыло здешнее, не наше, щадящее. Тутошним мылом можно космические бактерии убить на подлете к земле выстрелом из шланга.

– Аллуш-ка, – она присела на табурет, так и не выпустив из рук что-то тяжелое, завязанное в белый платок. – Никак отмучилась, – дрожащим голосом прошептала она, уставившись на меня немигающими глазами.

Этот взгляд я знала хорошо. Взгляд человека, чувствующего вину. Она и не знала, дурёха, что убийство – дело сложное не только из-за процесса, а ещё из-за вины.

– Я ад вижу, чертей вижу. Говорят, что ты за мной сразу и придешь. А я с ними спорю, спорю, Ульянушка, дока-азываю, что ты лучшая из лучших, – кривя губы, еле бормотала я. – Вот и супа наваристого принесла, ухаживаешь за нами, сыночка сбережешь моего… а они… им все неймётся… мол, они-то лучше знают…