[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 51

Я поймал перекрестие. Два прута, натянутые под весом плиты, пересекались в одной точке, в том месте, где оба входили в бетонный край обвалившегося перекрытия. Точка напряжения. Узел, который держал всю конструкцию. Одна пуля, один разрыв, и гравитация сделает остальное.

Палец нашёл спуск.

Последний патрон.

ШАК ударил в ладонь отдачей, от которой запястье прострелило болью до локтя, и звук выстрела в замкнутом бетонном колодце оказался настолько оглушительным, что мир на секунду стал ватным, немым, состоящим только из вибрации и давления.

Бронебойная пуля ударила в ржавый металл, и оба прута лопнули с резким, звонким хрустом, похожим на треск ломающейся кости, только громче.

Плита сорвалась.

Пять тонн бетона, которые десятилетиями висели под потолком градирни на двух ржавых прутках и силе привычки, рухнули вниз с грохотом, от которого стены колодца вздрогнули и посыпалась бетонная крошка. Я судорожно соскользнул по скобам на метр ниже, обдирая ладони о ржавчину, и плита пролетела над моей головой так близко, что ветром от неё сорвало пыль с визора.

Бетонная глыба впечаталась в горловину колодца с ударом, от которого весь мой скелет, и настоящий, и «Трактора», содрогнулся, как содрогается мост, по которому проехал танк.

Края проёма раскрошились, пыль и щебень полетели вниз, барабаня по бронепластинам «Трактора» и по каске с остервенением каменного дождя. Плита встала в горловину, как пробка в бутылку, косо, с перекосом в полградуса, но намертво, заклинившись между стенками колодца всей своей пятитонной массой.

Темнота. Абсолютная, плотная, осязаемая, как чёрная вода, в которой тонешь с открытыми глазами. Серый квадрат неба над головой исчез, закрытый бетоном, и вместе с ним исчезли звуки, утренний свет, визг ютарапторов. Вместо всего этого на голову сыпалась цементная крошка, мелкая, колкая, забивающая щели визора, и сверху, сквозь пять тонн бетона, доносился глухой, приглушённый стук.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Сотни когтей по бетонной плите. Рой скрёб пробку, которой я заткнул бутылку, и звук этот был похож на очень настойчивый стук в дверь, за которой ждёт кто-то, кого ты совсем не хочешь впускать.

Повисел секунду. Прислушался. Плита не шевелилась. Пять тонн на трении, заклиненные в бетонной горловине. Даже если весь рой навалится сверху, они скорее провалят перекрытие градирни, чем сдвинут эту затычку. Может быть. Проверять не хотелось.

Я начал спускаться.

Скобы шли через каждые сорок сантиметров, ржавые, некоторые шатались в гнёздах, одна вывалилась из стены прямо у меня под ладонью, и я повис на правой руке, левой нашаривая следующую опору, пока ШАК болтался на ремне за спиной, стукая прикладом о бетон. Правое колено отказывалось сгибаться, и я волочил ногу, опираясь только на руки и левую ступню, спускаясь рывками, как калека по пожарной лестнице.

Десять метров. Может, двенадцать. Счёт вёлся на скобы. Я насчитал двадцать шесть, когда левый ботинок вместо очередной ступеньки нашёл воздух, потом плеснул в жидкость, и я спрыгнул.

Громкий всплеск. Ботинки «Трактора» ушли в воду, пробили слой ила и упёрлись в бетонное дно. Густая маслянистая жижа обхватила голени, тёплая, с пузырьками газа, которые лопались на поверхности с тихим бульканьем, выпуская запах метана и сероводорода, такой густой, что глаза заслезились, а горло рефлекторно сжалось.

Старое железо. Гнилая органика. И что-то ещё, химическое, едкое, похожее на промышленный растворитель, который десятилетиями сочился в дренажную систему из технических коммуникаций мёртвой базы.

Дыхательного фильтра у «Трактора» хватало, чтобы не задохнуться. Но фильтр не спасал от запаха. Запах проникал сквозь всё.

Щёлк. Тактический фонарь на цевье ШАКа ожил, и жёлтый луч прорезал темноту бетонной кишки, высветив круглые стены коллектора, заросшие бурым налётом, ребристый потолок с капельками конденсата, которые блестели, как мелкие стеклянные бусины, и семь фигур, стоящих в мутной воде.

Фид стоял впереди, автомат у плеча, и луч его нашлемного фонаря уходил в темноту тоннеля длинным белым конусом, который растворялся метрах в пятнадцати, не найдя ни стены, ни поворота. Вода доходила ему до середины бедра.

Дюк привалился к стене коллектора, тяжело дыша, и широкие плечи штурмового аватара загораживали полтрубы, оставляя для прохода узкую щель, в которую едва протиснулся бы Шнурок. Вода ему была по колено.

Док стоял, прижимая к груди рюкзак с ампулами обеими руками и задрав его повыше, чтобы не замочить, и на его лице было выражение человека, который спасает ребёнка от наводнения.

Алиса поддерживала Кота за локоть здоровой руки. Контрабандисту мутная вода доходила до бедра, и его трясло так, что зубы стучали, выбивая рваную дробь, слышную в тишине тоннеля.

Джин стоял чуть в стороне, спиной к стене. Нож в правой руке, лезвие вниз, вдоль предплечья. Глаза закрыты. Сингапурец слушал тоннель, и по тому, как чуть двигалась его голова, поворачиваясь на каждый звук капающей воды, я понимал, что он не отдыхает, а работает.

Кира стояла рядом с Фидом, пистолет в руке, ствол направлен в темноту, и её лицо было спокойным, сосредоточенным. Подземная бетонная труба с грязной водой и темнотой устраивала её больше, чем три тысячи ютарапторов на открытом склоне. Я её понимал.

Шнурок обнаружился на широком плече Дюка. Троодон забрался туда, очевидно, чтобы не плавать в жиже, которая была ему по грудь, и сидел, вцепившись когтями в бронепластину штурмового аватара, мокрый, нахохленный. Дюк косился на когти, впившиеся в его плечо, но молчал. Видимо, решил, что спорить с мокрым троодоном в канализации мертвой базы ниже его техасского достоинства.

— Все целы? — спросил я.

Семь голов повернулись ко мне. Семь пар глаз в свете фонарей, красных от пыли, усталости и адреналина. Кивки. Молча, коротко.

— Оружие на предохранитель, — продолжил я, обводя лучом фонаря стены тоннеля. Круглая бетонная труба, диаметром чуть больше метра в ширину и около полутора в высоту, и любая пуля, выпущенная в этой кишке, отрикошетит от стен столько раз, что с равной вероятностью попадёт в цель или в затылок стреляющему. — Рикошет в бетоне покрошит нас самих. Ножи к бою. Кот, веди.

Кот выплюнул грязную воду, которая каким-то образом попала ему в рот, хотя уровень был ниже подбородка. Возможно, он просто забыл закрыть рот от ужаса. Вытер губы тыльной стороной здоровой руки. Зубы продолжали стучать.

— Труба идёт по прямой, — выдавил он, и голос его дрожал так, что некоторые слоги проглатывались целиком. — Километра полтора. Под всем внешним периметром базы. Выходит в технический шлюз нулевого уровня. Там старая гермодверь.

Полтора километра по грудь в тухлой воде, в бетонной кишке диаметром с платяной шкаф, в полной темноте, под базой, которую контролирует подземный бог. Если это не определение слова «уютно», то я не знаю, что им является.

— Пошли, — сказал я.

Мы пошли. Ноги вязли в иле на дне трубы, густом, цепком, который хватал ботинки с каждым шагом и отпускал с чавканьем, похожим на звук, с которым вытаскивают пробку из бутылки.

Плеск воды и это мерное чавканье были единственными звуками, которые мы производили, но в замкнутом пространстве коллектора они усиливались стократно, отражались от стен, от потолка, от поверхности воды, и гулкое эхо наших шагов уходило вперёд по тоннелю, возвращалось назад и накладывалось на новые звуки, создавая непрерывный акустический фон, в котором было невозможно отличить свои шаги от чужих.

Фид шёл первым, луч фонаря рассекал темноту перед ним, выхватывая однообразные стены коллектора, покрытые бурым налётом и нитками чёрной грибницы, которая и здесь, под землёй, нашла себе дорогу. Тонкие побеги мицелия свисали с потолка, как паутина, и при каждом движении воздуха колыхались, задевая макушки идущих мокрыми, холодными пальцами.

Я шёл в середине колонны, за Доком, чей рюкзак с ампулами торчал над водой, как маленький остров, за который медик держался, будто за спасательный круг. Правое колено пульсировало тупой болью с каждым шагом, и сервопривод шарнира подвывал на частоте, которая в тишине тоннеля казалась оглушительной. Я пытался ступать мягче, распределяя вес на левую ногу, но полтора центнера «Трактора» в воде и иле не умели ступать мягко.