Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 22

— Сделаем всё, государь! Как есть сделаем, не изволь гневаться! — хрипло гаркнул один из майоров, а остальные истово закивали, побледнев от ужаса перед перспективой лишиться элитного статуса.

Надеюсь, перед лицом заговорщиков они будут более решительными, чем в моей опочивальне. Врочем, у иных сильных людях может быть и обратное.

Они вышли, гремя шпорами, а я остался ждать результатов перехвата управления. Еще раньше я дал Ушакову санкцию на «смазку» механизма: если нужно бросить в толпу солдат еще золота, чтобы они забыли о Меньшикове окончательно — пусть берет из тайной казны и действует по уже протоптанной светлейшим дорожке.

Потом, когда минет кризис, будут приниматься совсем другие, системные решения. Когда я сверну шею угрозе дворцового переворота, я выстрою структуру так, что гвардия больше никогда не додумается диктовать мне условия.

А ведь они едва не перешли ту невидимую черту. Черту, за которой они перестали бы быть цепными псами Петра Великого, а стали бы тем, чем станут в реальной истории — «русским парламентом». Кучкой вооруженных людей в красивых мундирах, решающих, кому править, кого убивать табакеркой в висок, а кого душить шарфом. Я этого не допущу.

Глава 10

Петербург. Зимний дворец.

29 января 1725 года, 6 часов 30 минут.

Когда дверь за последним майором закрылась, в комнате остался лишь Ушаков, тенью застывший у портьеры.

— Андрей Иванович, — не меняя тона, обратился я к главе Тайной канцелярии. Уже главе, но пока я об этом промолчу. — Почему я до сих пор не слышу доклада о том, когда выйдет экстренный номер «Санкт-Петербургских ведомостей»? Почему я не прочитал гранок ни одной заметки? Скажи мне, я всё должен придумывать сам? Или ты всё же сослужишь мне службу и начнешь предлагать решения своему Императору, а не только тупо исполнять приказы? Дурни мне не нужны!

— Виноват, Ваше Величество, — Ушаков поклонился, но в его белесых глазах не было страха, только напряженная работа мысли. — До сего не додумался.

— Двух самых расторопных писарей ко мне немедленно! — припечатал я. — То, что я им надиктую, завтра до полудня должно выйти в газетах. Тираж увеличить в три раза. Ты меня понял, или видишь непреодолимые трудности в этом поручении?

Последний вопрос прозвучал с откровенной угрозой. В этот момент я был готов прямо сейчас отправить Ушакова в отставку или в Петропавловку. Да, он знал мою маленькую тайну. Но это уже переставало быть уязвимостью.

Спектакль с моим «чудесным воскрешением», который я разыграл перед высшим светом, сработал безупречно. Придворные уже шептались, считая меня чуть ли не божеством, победившим смерть. Новости о моем выздоровлении расползались по полкам и улицам, обрастая невероятными, мистическими подробностями, которых и в помине не было.

Пиар-кампания запустилась сама собой. Теперь мне оставалось только оседлать эту информационную волну. Взять под контроль прессу и вбить в головы подданных новый нарратив: Император не просто выжил. Император переродился. И горе тому, кто встанет на его пути.

Я смотрел на склоненную голову Ушакова и думал о том, что управу на начальника Тайной канцелярии я найду быстро. Этот человек с холодными рыбьими глазами должен усвоить одну простую истину: как только его КПД (коэффициент полезного действия) упадет, как только он перестанет быть мне безоговорочно нужным — он умрет. Зачем мне оставлять в живых носителя стольких опасных секретов, если он не справляется с поставленными задачами? Незаменимых в моей новой корпорации нет.

— Всё сделаю, государь, — голос Ушакова был мягким, вкрадчивым. — Работников типографии нынче же с постелей подыму. Коли спят они в такое-то судьбоносное время… Всё будет. И слова твои в точности напечатают, и тираж газетных листков утроим, красок и бумаги не пожалеем.

— Всё, я понял тебя. Действуй, — я устало махнул рукой, но тут же вперил в него жесткий взгляд. — И еще. Я приказал майорам арестовать Петра Толстого. Но ты — ответственный за разработку. Если я узнаю, что старого лиса кто-то предупредил, и он успел бежать за границу или сжечь бумаги…

— Верные только мне люди нынче глаз с него не спускают, — поспешно, с едва уловимой ноткой подобострастия заверил меня Ушаков. — Ему и шага ступить не дадут, Ваше Величество. Как мышь в мышеловке сидит.

Я кивнул, скрывая гримасу отвращения. Ушаков сдавал всех. Сдавал своих вчерашних союзников, товарищей по застольям, тех, с кем еще утром делил власть. Мне абсолютно не нравился этот человек. Но сейчас он был идеальным инструментом. Вынужденная, грязно работающая фигура на моей шахматной доске.

— Катька как? — спросил я, собираясь отпустить его.

— Заперта, Ваше Величество. Под крепким конвоем, — отвечал Ушаков.

В Холмогоры думаю отправить ее. Так сказать, с туристической путевкой, длинною в жизнь. Пусть посидит там, в северной глуши, подальше от столичных интриг. Я не стал бросать ее в сырые казематы Петропавловки или тянуть на дыбу, как того требовали бы нравы этого века. Но чуть позже, когда следствие состоится.

Как бы там ни было, мой предшественник сам своими руками короновал Екатерину. Она была провозглашена Императрицей Всероссийской. А я, как опытный антикризисный управляющий, прекрасно понимал: нельзя публично унижать и пытать топ-менеджера такого уровня — это нанесет колоссальный репутационный ущерб самой компании. Десакрализация власти недопустима. Хватит с этой империи того, что настоящий Петр пытками убил собственного сына и наследника, а первую жену изуродовал монастырским заточением.

Мне предстоит не только провести масштабную работу над ошибками предшественника, но и постараться не наделать собственных. Вряд ли удастся пройти по крови и не запачкать ботфорты, но минимизировать риски я обязан. Так что Катька может жить в изгнании, но я не сниму с нее привелеи императрицы.

Пусть не будет фрейлин, или мало их, но в остальном, хоть двор свой в Холмогорах пусть устраивает. Это если не обнаружится явных доказательств ее измены Престолу. Хотя… можно же найти. Подумаю еще. С дочерьми ссориться не хочу. Именно эта главная причина. Семью нужно сплотить.

Скорей бы уже закончился этот этап жесткого силового захвата. Я до зуда в пальцах хотел расчистить стол и начать то, ради чего вообще всё затевалось — грандиозную, тотальную аудиторскую проверку всей Империи.

Но пока мне нужно было выиграть информационную войну. Захватить умы людей, используя все доступные медиаресурсы XVIII века.

Первый канал — вирусный маркетинг. Слухи. Я уже запустил их через верных служанок и того же Ушакова. Сплетни о том, что «Государь восстал одром, грозен зело и воров насквозь видит», разлетались по Петербургу быстрее лесного пожара.

Второй канал — официальный рупор. Государственная пресса. Благо, инструмент для этого у меня был: газета «Санкт-Петербургские ведомости». Правда, сонная редакция газеты, привыкшая перепечатывать европейские новости о погоде и урожае брюквы, еще даже не догадывалась, что с завтрашнего утра их уютный мир рухнет.

Они еще не знали, что такое настоящая государственная пропаганда. Что ж, придется преподать им первый урок. Завтра Петербург проснется в новой информационной реальности.

А вот со второй дочкой пообщаться пришлось как-то холодно, отстраненно. Когда тяжелые дубовые двери тихо отворились и в покои неслышным шагом вошла Анна Петровна, я поймал себя на странном внутреннем противоречии. Нет, память тела подсказывала, что Петр её искренне любил, но почему-то воспитывал в глухой, удушающей строгости, требуя крайней порядочности и послушания. Он словно выстраивал вокруг неё глухую стену замшелого Домостроя, что категорически противоречило его же собственным, насаждаемым огнем и мечом веяниям в области эмансипации женщин.

Она остановилась в нескольких шагах, опустив глаза, затянутая в строгое платье. И всё равно, сквозь ледяную корку отчуждения, в груди шевельнулась какая-то щемящая теплота. В своей спокойной, сдержанной красоте она не была шаловливой, не приносила отцу никаких хлопот и неудобств. Но человеческая природа парадоксальна: как известно, именно блудных, непутевых сыновей любят больше. Так же выходило и с дочерьми. Тех, которые чудят, не подчиняются правилам, искрят эмоциями — таких сущих ангелочков во плоти, как Елизавета — вот таких любят до беспамятства.