Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 43

— Ещё бы только понимать, сколько это, бюджет, в точных цифрах — бюджет России… — глухо пробурчал я себе под нос.

То, что присланные мне финансовые отчеты представляли собой хаос, а дебет с кредитом не сходились даже в фантазиях казначеев, доводило мой разум управленца до состояния белого каления.

Я повернулся к стоящему неподалеку офицеру.

— Салтыков!

— Готов служить, Ваше Величество!

— Остаешься здесь. И смотри в оба, чтобы всё было по чести. Если Меншиков вопит, что не хватает какого-то канделябра — берешь солдат, едешь и переворачиваешь всё вверх дном, пока этот канделябр не найдут. И так со всем скарбом. Если хоть одна полушка уйдет мимо казны — спрошу с тебя лично. Понял?

— Так точно, государь! — вытянулся Салтыков.

Долго стоять на морозе становилось некомфортно. Ледяной ветер с Невы пробирался даже сквозь соболя. Окинув взглядом толпу на набережной, я вдруг почувствовал острый укол жалости. Современной, несвойственной этому веку жалости. Люди — извозчики, солдаты, писари — сутки мерзли у телег и карет, ожидая начала работы по изъятию ценностей.

Но я подстелил соломку заранее. Еще утром я отдал жесткое распоряжение: откровенно малых детей (а их в этой суматохе хватало) выхватить из толпы, завести в людские, обогреть у печей и накормить горячей кашей. Остальным, кто мерз на улице, прямо сейчас раздавали хлеб из военных пекарен. Пусть едят. Подобная милость государева для этих людей — абсолютная, шокирующая диковинка. Прежний Пётр Великий, мысля масштабами континентов, никогда не опускал взгляд до таких мелочей, как замерзший ребенок в толпе. Хотя солдат и своих слуг оберегал все же.

Снег скрипнул под тяжелыми шагами.

— Ваше Величество, — раздался за спиной голос Степана Апраксина. — Вы просили немедленно доложить, когда все соберутся в тронной зеле. Заговор… то есть, господа вельможи ожидают.

Я медленно, словно ледокол, ломающий льдину, повернулся к нему. Глянул исподлобья, прямо в глаза.

— Степан Фёдорович… — голос мой прозвучал обманчиво тихо, но с металлической, режущей нотой. — А где сейчас твой отчим?

Апраксин побледнел так стремительно, что, казалось, слился со снегом. Его глаза расширились, спина инстинктивно вытянулась в струну.

— Не могу знать, Ваше Императорское Величество! — гаркнул он не своим, сорванным от внезапного ужаса голосом.

По всей видимости, глава Тайной канцелярии Ушаков продолжал мутить воду. Он так и не соизволил появиться перед моими светлыми очами. Мне доложили, что в казематах Петропавловской крепости его тоже не было.

Сбежал? Исключено. С чего бы такой матерой гончей бежать? Напротив, по всем законам жанра следовало ожидать, что он примчится ко мне, пуская слюну восторга, с победными реляциями: дескать, изловил главного злодея империи Петра Толстого, но тот, увы, оказал отчаянное сопротивление при аресте и потому был случайно заколот. Концы в воду.

Но Ушакова не было. И вот тут мне до одури хотелось посмотреть на реакцию Андрея Ивановича. Взглянуть в его водянистые глаза в тот момент, когда я спрошу о пропавшем начальнике сыска. По мимолетной дрожи век, по напряжению скул понять, в чем именно он мне сейчас лжет. В то, что этот многоликий Янус будет говорить мне исключительно правду, я не верил уже сейчас, хотя еще не услышал от него ни единого слова оправдания.

Я шел по гулким коридорам Зимнего дворца, слыша, как эхо моих шагов отбивает ритм приближающейся бури. Впереди, за высокими, украшенными золотом дверями Тронного зала, меня ждали куда более серьезные переговоры.

Там собрался совет директоров. Главные акционеры ЗАО «Российская Империя» — высшая аристократия, генералитет, столпы государства. И я доподлинно знал, что прямо сейчас, под роскошными камзолами и парадными лентами, многие из них сжимают потные руки, ожидая моего появления.

Они собрались там, чтобы улыбаться мне в лицо, клясться в верности и целовать руку.

Те самые люди, которые уже всё решили. Те самые люди, которые сегодня ночью постановили меня убить.

Я шел в логово и понимал, что многое на кону. Меня могут разоблачить, мол, царя подменили. Могут организоваться и показать зубы, хотя последнее вряд ли. Могут и просто попытаться убить прямо там. Исполнитель от Меншикова же стрелял в меня. Теперь исполнитель от Юсуфова, или же от Голицына могут это сделать. Но идти нужно. Не посмотрев на зверя, нельзя понять, как его убить, или одомашнить.

Ну и объявить нужно, что Россия становится на новую дорогу, так сказать, «ускоренного развития» и жесткого аудита всех сфер жизни империи. Нужно сказать, чтобы потом никто не говорил, что не слышал. Чтобы Европа поняла… А что поняла? Спектакль покажет. Да так, что европейцы только о сегодняшней встрече и будут говорить.

Я остановился перед массивными створками Тронного зала. Кивнул бледным от напряжения гвардейцам.

Двери начали медленно, со зловещим скрипом открываться, впуская меня в логово хищников.

Глава 19

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года.

Тяжелые створки за моей спиной глухо захлопнулись, отрезая путь к отступлению. Да я и не собирался. Скорее закрытые двери — от отсутствие возможности сбежать тем, кто тут уже находился.

«Ближе! Ближе, бандерлоги!» — слова из «Маугли» так и рвались наружу.

Чуть сдержался.

Человек двадцать, или чуть больше, я не стал считать. Столько высших сановников империи было собрано и усажено на стулья в небольшом Тронном зале. Я, чей разум привык к картинкам колоссальных, сияющих золотом дворцов Романовых из будущего, на мгновение растерял ожидаемое ощущение грандиозности.

Скудненько. Тесновато. Как-то… по-бедному.

В своей прошлой жизни, будучи принципиальным аудитором, я ненавидел, когда корпорации вбухивали миллиарды в ненужные представительские здания, и закрывал такие стройки не дрогнув рукой. Всякие места для тимбилдингов, банные комплексы и прочее. Или в офисах фонтаны, дорогие кусты и деревья, мебель по спецзаказу от дизайнеров.

Но сейчас, стоя здесь, я физически осознал: великая империя не имеет права не иметь великих дворцов. Дворец — это фасад государства, его пиар и его броня. Никто в просвещенной Европе не поверит, что ты Император, если ты принимаешь послов в скромной, пусть и богато украшенной, хижине. Так что построим. Вот Зимний и будем строить.

Молчание затягивалось, становясь густым, как патока.

Я стоял, тяжело опираясь на набалдашник трости обоими руками. Поза была словно бы вальяжная, превосходства. Вот только мне так было проще всего распределять и болезненные ощущения и равновесие.

По обе стороны и за спиной — монолитная стена моих гвардейцев. По правую руку замер генерал Матюшкин, напряженный, как взведенный курок. Ощущение было такое, словно я без бронежилета шагнул на территорию вражеского картеля для переговоров. Но ведь не все же здесь хотят моей смерти? Или все?

Я начал медленно, словно объективом камеры, сканировать лица.

Фельдмаршал Репнин — глаза опущены, но под кожей ходят желваки. Брюс — смотрит цепко, изучающе, как чернокнижник на новую жабу. Два Голицына. Старик буравит меня взглядом, в котором откровенно плещется жажда моей крови. Долгоруков… и ведь должен был сидеть в Москве, старый интриган, но нет — приполз в Петербург плести свою ядовитую паутину.

Взгляд скользнул дальше и наткнулся на знакомую физиономию. Ушаков! Вот же навозная муха! Какого дьявола? Мне же докладывали, что его нигде нет, а этот глава сыска преспокойно сидит здесь, слившись с интерьером. С одной стороны, казалось, таким и должен быть человек, возглавляющий тайную службу. Но вот только не со мной! Иначе пусть бы интриговал… в каком якутском племени в условиях вечной мерзлоты.

В дальнем углу, словно стайка экзотических, но перепуганных птиц, жались иностранные представители. Я впился в них взглядом, пытаясь через «базу данных» прежнего Петра идентифицировать лица. Но операционная система дала сбой. То ли память тела подвисла, то ли сам император не так часто снисходил до личных бесед с этими пешками, чтобы помнить их в лицо.