Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 49

В ее прелестной золотоволосой головке сейчас с бешеной скоростью крутились шестеренки: как поступить? Как должна вести себя дочь, желающая выжить? Потрясающая, поистине звериная приспособляемость.

Я не сдвинулся с места. Брезгливо наблюдал, как слуги суетятся вокруг обмякшей императрицы, как суют ей под нос флакон с едкой нюхательной солью.

Экая, право, чувствительная натура! Или это жесткий корсет так безжалостно пережал ей ребра, что от страха стало нечем дышать? Впрочем, Катьку как в корсет ни затягивай, а телеса всё равно будут предательски выпирать. Тут подтянул — там вылезло; там запихнул — тут выплыли телеса.

Я поймал себя на мысли, что у меня с покойным Петром Алексеевичем были кардинально разные вкусы на женщин. Вот эта необъятная, пышная плоть, выставленная напоказ необъятная грудь меня совершенно не впечатляли. Если бы это было юное, свежее создание… а так — лишь увядающая, грузная баба, провонявшая интригами. Да и в любом возрасте можно выглядеть привлекательно, как и не каждая полная женщина неприятна. Но… если уж противно, то как себя не уговаривай, лягушка принцессой не стане.т

Наконец, Екатерина судорожно вздохнула, открыла мутные глаза и с ужасом уставилась на меня.

— Я не стану поступать с тобой так же жестоко, как в свое время несправедливо поступил с Евдокией Лопухиной, моей первой женой, — чеканя слова, произнес я в наступившей тишине. — В монастырь не сошлю. Я дам тебе в полное пользование большую усадьбу в Стрельне. Но отныне я категорически запрещаю тебе появляться в Петербурге. Живи там. Тихо. Безвылазно. Можешь принимать дочерей. Всех прочих посетителей будешь согласовывать с тем офицером, которого я лично поставлю надзирать за твоим двором.

Я вперил в Екатерину тяжелый, давящий взгляд. Краем глаза уловил полный отчаяния и мольбы взор Анны Петровны, и всё тот же холодный, оценивающий взгляд Елизаветы, которую сейчас заботила исключительно собственная шкура.

И тут во мне что-то щелкнуло. То ли нервы сдали, то ли физическая память этого огромного тела взяла свое. Кулак сам собой с размаху опустился на дубовую столешницу. Посуда жалобно звякнула.

— Руку целуй, Марта!! — вдруг сорвавшись на звериный, медвежий рык, заорал я так, что пламя свечей метнулось в сторону. — Целуй землю, что не опозорил перед всей Европой и голову тебе на плахе не отрубил за все твои блядские преступления против меня!!

Зря я так рявкнул. Ох, зря.

Сидевший по правую руку от меня юный Петруша вздрогнул всем своим щуплым телом. Мальчишка вжался в кресло, и я увидел, как у него крупно затряслись руки. Я внутренне выругался. Забыл, что у парня, выросшего в постоянном страхе, психика расшатана до предела. Нельзя на него так орать.

К счастью, на помощь брату тут же пришла великая княжна Наталия Алексеевна. Она, бледная, но решительная, накрыла своими ладонями трясущиеся руки Петра, начала тихонько их поглаживать, что-то шепча ему на ухо, моментально успокаивая моего единственного наследника по мужской линии.

Я сглотнул, подавляя гнев, и уже спокойнее, ледяным тоном кризис-менеджера, подводящего итоги банкротства, закончил:

— И да. Содержать твой двор за счет казны я не намерен. Жить будешь скромно. Все те несметные богатства, украшения, бриллианты и золотую казну, что ты скопила… Всё, что ты годами принимала в качестве взяток и «подарков» от Алексашки Меншикова, от повешенного Гагарина, от Толстого… Всё это ты завтра же, по своей якобы доброй воле и прилюдно, сдашь в государеву казну. До последней брошки.

Екатерина тихо заскулила, обхватив голову руками. Удар по кошельку оказался для нее страшнее ссылки.

— При этом, — я чуть подался вперед, — чтобы в народе тебя уж совсем последней курвой не считали, я даю тебе шанс. На оставшиеся личные крохи создашь общество вспомоществования просвещению. Откроешь лечебницу для неимущих. Будешь лично за ней следить. И вот коли будешь этим делом заниматься праведно, да увижу я твое искреннее радение… Женою ты мне больше не будешь никогда. Но соратником в моих государственных делах, возможно, останешься. Всё. Вон с моих глаз. Доказывай делами, что я не ошибся, что на кол тебя не приказал усадить.

Она встала, я же сделал вид, что увлекся едой. Катя уходила и даже Анна не смела ничего говорить против, хотя у них с Катькой неплохие отношения.

За столом стояла мертвая, звенящая тишина. Все молчали, покорно глотая мои условия. Да я и говорил достаточно жестко, не оставляя ни малейшей щели для возражений. Это не совет директоров и уж тем более не демократическое собрание. Мне было абсолютно не интересно мнение перепуганных родственников, сидящих сейчас передо мной. Я не обсуждал с ними их судьбы — я лишь объявлял свою непреклонную волю.

И пусть в душе ежедневно молятся, благодаря небеса за такую милость. Ибо изначально, прочитав доклады сыска, я всерьез намеревался отправить Екатерину на эшафот.

Но холодный рассудок кризис-менеджера взял верх над эмоциями. Как казнить коронованную императрицу? Пусть я даже публично сорву с нее венец и лишу титула, но сам институт власти от этого понесет колоссальные репутационные убытки. Власть обесценится. Сегодня захотел — дал корону, завтра разозлился — отрубил голову. Это превратит империю в азиатскую деспотию худшего толка, а мне нужна европейская держава. С просвещённым абсолютизмом, возможно даже подарить стране Конституцию в самом конце своего правления.

К тому же, эта женщина, какой бы змеей она ни была, находилась рядом с прежним Петром, делила с ним постель и походный быт, натерпелась от его тяжелого нрава сполна. Рубить ей голову — решение эффектное, но стратегически провальное. Пусть у нас абсолютное самодержавие, но «общественное мнение» — настроения гвардии, элит и народа — всегда нужно учитывать. Пережмешь гайки — и получишь корпоративный бунт, который в реалиях XVIII века выливается в кровавую баню. Получил же настоящий Петр восстание Булавина! Рисковать активами державы ради личной мести я не имел права.

— Аннушка, — я не успел полностью сменить металл в голосе на отцовскую теплоту, но все же обратился к старшей дочери чуть мягче.

Она вздрогнула и подняла на меня огромные, полные слез глаза.

— Ты выйдешь замуж за герцога Голштинского. Но я уже выдвинул жесткое требование: жить вы будете здесь, при моем дворе. Ваш будущий сын — который станет наследником и шведского, и, во второй очереди, русского престола — должен воспитываться только здесь. В любви к России. И только так.

— Спаси Христос, батюшка… — одними губами, истово перекрестившись, выдохнула Анна.

По ее лицу пробежала тень колоссального облегчения. С ней вопрос был закрыт. Осталось только принца Голштинского не то чтобы уговорить, а просто поставить перед фактом: его новое место жительства — Петербург. Иначе свадьбы не будет. А деваться ему некуда — датчане и так уже отхватили его родовой Шлезвиг, он сейчас нищ и зависим.

— Лизетта… — я перевел тяжелый взгляд на пятнадцатилетнюю красавицу. — А тебя — только замуж.

— За кого, папа? — испуганно пискнула будущая императрица Елизавета Петровна, вжимаясь в спинку стула.

— Посмотрим. Если принца заморского, доброго да толкового не сыщем, то и среди наших, местных русских бояр жениха тебе подыщем, — спокойно бросил я. — Или… своим замужеством сослужишь ты службу России. Будет тебе добрый муж, который прославит Россию.

Надо было видеть, как скривилось ее прелестное личико! Выйти замуж за своего, за русского — для принцессы крови это считалось немыслимым понижением в статусе. А за безродного иностранца?

Я едва сдержал усмешку. На самом деле в голове управленца уже зрел дерзкий план: выдернуть из Священной Римской империи какого-нибудь гениального полководца. В моем времени я читал, что Европе сейчас хватает военных талантов. Такой топ-менеджер от войны России сейчас жизненно необходим, учитывая, что гениальный Петр Румянцев еще пешком под стол ходит, а Александр Васильевич Суворов и вовсе не родился. Кадры решают всё, а полководцы мне понадобятся очень скоро.