Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 5

Небольшое оконце, застекленное четырьмя толстыми мутными стеклами, густо покрылось крупными каплями испарины из-за тяжелого, душного жара, стоявшего в этой комнате, где еще недавно умирал великий император.

Я не слышал, что именно прошептала прислуживающая мне женщина двум гвардейцам, стоявшим в карауле за дверью.

Створки дверей скрипнули. В спальню, тяжело печатая шаг, но стараясь не звенеть амуницией, вошли двое гвардейцев. Зеленые мундиры Преображенского полка, красные обшлага, лица суровые, но бледные. Они шли за трупом государя.

Их массивные кремневые фузеи с примкнутыми штыками хищно водили по сторонам. Переминаясь с ноги на ногу на полусогнутых коленях, бойцы мгновенно взяли под прицел всю эту скудную, от силы пятнадцать-шестнадцать квадратных метров, комнату. Императорская спальня в Зимнем дворце действительно была поразительно тесной.

— Ваше Величество… Отец родной… Как же так-то? — прохрипел один из них, ошарашенно опуская ствол.

Я приоткрыл глаза. Удивительно, но чужая память, словно внезапно загрузившийся файл в голове, тут же выдала мне их имена. Молодой, фактурный здоровяк Степан Апраксин, которому еще только предстояло в будущем стать фельдмаршалом и познать все взлеты и падения елизаветинской эпохи, и щуплый, но въедливый сержант Василий Суворов — будущий генерал-аншеф тайной канцелярии и отец того самого генералиссимуса. Сейчас же они были просто пешками. Моими пешками.

Или нет? Апраксин не является ли пасынком Ушакова? Того, кто уже собирает гвардию, по словам Меншикова. Но выбирать не приходилось.

— Чего встали, истуканы? — хрипло, но властно произнес я. — Портки мне сухие дайте. Живо.

Апраксин споткнулся на ровном месте. Суворов побледнел так, что веснушки на его носу проступили словно сажа. Они уставились на меня, как на выходца из преисподней.

— Свят, свят… — забормотал огромный Апраксин, судорожно хватаясь за крест. — Государь… помер ведь…

— Вести о моей смерти преувеличены, — сказал я.

А хотелось подзатыльник отвесить, или тростью огреть. Откуда это во мне? Понятно… Сознание реципиента почти испарилось, оставляя только фрагменты памяти, а привычки остались.

— Лекари сказали, отмучился Петр Алексеевич, — дрожащим, срывающимся голосом добавил будущий грозный сыщик Суворов, пятясь к двери. — Демон это! Морок! Бес в тело вселился!

— Ну ты-то куда? Суворов? — я в сожалении покачал головой.

Мысленно выругался. Ну конечно, начало восемнадцатого века. Суеверия гуще щей. Сейчас они в панике поднимут тревогу, сбежится вся дворцовая свора, лекари вылезут из-под кровати и снова начнут меня «лечить» кровопусканием, и тогда мне точно конец. Нужно было срочно бить по их солдатским инстинктам. Бить тем безусловным авторитетом, который они впитали с кровью.

Глава 3

Петербург. Зимний дворец

28 января 5 часов 35 минут.

— Демон⁈ — я зарычал, заставив себя приподняться на локтях. Пах тут же отозвался резкой болью, но я не скривился. — Я тебе сейчас такого демона покажу, щенок, что ты до самой Камчатки строевым шагом пойдешь! А ну, смирно!!

Гвардейская выучка сработала быстрее затуманенного страхом разума. Оба гвардейца рефлекторно вытянулись во фрунт, с грохотом впечатав каблуки в паркет.

— Слушай мой приказ, — процедил я, глядя на них тем самым знаменитым, тяжелым взглядом Петра Великого, от которого, судя по мемуарам, седели европейские министры. — Быть подле меня. Никого не пущать, надо — стрелять. Ружья зарядить!

Глаза Апраксина округлились, а Суворов громко сглотнул.

— Но Светлейший жа… он приказ…

— Да ты уда гангренная, пес плешивый,– силясь не показывать слабости и болезности, на морально-волевых кричал я, ну или хрипел.

Однако это должно было выглядеть грозно, страшно. И по глазам гвардейцев читалось, что они в ужасе. Ну еще важно не перестараться.

— А что до Меншикова, то пусть сгниет на колу, сука воровская, — продолжал я, не сразу поняв, что говорю-то я сам, но эмоции несколько чужие, да и слова.

Ни один демон, ни один самозванец в здравом уме не стал бы так говорить о всемогущем Светлейшем князе Меншикове — втором человеке в империи, которого прямо сейчас все при дворе боялись до одури. Эта грубая, предельно конкретная угроза, в которой сквозило такое знакомое, чисто петровское отношение к своему лучшему другу и главному казнокраду страны, стала для гвардейцев железобетонным доказательством моей подлинности. Морок так не ругается.

— Ваше… Ваше Величество! — Суворов первым рухнул на колени, едва не ударившись лбом о пол. — Жив, батюшка! Не гневись, что сумневались. Но сказано нам было, кабы не пущать до тела твоего бренного никого, окромя Светлейшего и матушки,

— Ну и медикуса, и владыку Феофана и…

— Апраксин, будет тебе дурь свою мне являть! — остановил я его.

Апраксин, шумно выдохнув, с грохотом повалился следом.

— Жив, говорю, — я обессиленно откинулся на подушки, чувствуя, как по вискам течет холодный пот. Аудит империи только начинался. — А нанче молчать. И делать, что велено. Иначе обоих на дыбу отправлю. Портки мне поменяйте.

На колени-то бухнулись, но стволы ружей все еще были направлены в мою сторону.

— Фузеи опустите! Дырку во мне проделаете, — глухо, но властно приказал я, замечая, что у обоих служивых крупной дрожью трясутся пальцы на ложах мушкетов того гляди, с перепугу или от мистического ужаса выжмут тяжелые спусковые крючки.

— Т-так… Светлейший князь приказал… — заикаясь, начал оправдываться сержант, бледнея на глазах. — Велел свои посты блюсти строго. Чтоб, значит, никого к телу вашему не пускали… пока не вынесут…

— А с каких это пор Светлейший князь Алексашка Меншиков волю свою здесь изъявляет, словно бы он и есть законный государь⁈ — взъелся я.

И тут же пожалел об этом.

В ту же секунду на меня накатил такой первобытный, черный, неконтролируемый ужас вперемешку с безумной яростью, что кровавая пелена натурально застлала глаза. В висках застучал кузнечный молот, в ушах зашумело. Мое лицо вдруг самопроизвольно дернулось в жутком тике. Я стремительно терял над собой контроль!

Острое, почти физически осязаемое желание немедленно ударить, раздавить, задушить собственными руками, убить каждого, кто посмел ослушаться — эта дикая, нечеловеческая гормональная буря начала сминать мою современную, рациональную психику. Знаменитый, разрушительный гнев Петра Великого спал в его венах и только ждал повода вырваться наружу!

Я судорожно закрыл глаза и начал тяжело, с хрипом дышать, изо всех сил стараясь не поддаться этому животному эмоциональному порыву. Сама сложившаяся ситуация заставляла меня быть в предельном тонусе, неустанно прислушиваться к своему новому организму, к этим чужим химическим реакциям, быть начеку и не расслабляться ни на секунду.

Возможно, только из-за этого колоссального нервного напряжения у меня и получилось в какой-то момент жестко подловить эту страшную эмоцию, направленную на выплеск слепого гнева. Я мысленно схватил ее за горло и смахнул в сторону, как ненужный мусор. Как сбивают пламя с рукава.

Гнев отступил, оставив после себя лишь холодную испарину на лбу. Я снова открыл глаза. Разум победил физиологию.

— Готовы ли вы служить мне, государю вашему истинному? — тихо, но так, что звенели стекла, спросил я, впиваясь тяжелым взглядом в гвардейцев.

Оба тут же рухнули на колени, отбросив фузеи с грохотом на паркет.

— Как есть готовы, Ваше Величество! Живота не пожалеем! — горячо зашептал сержант, истово крестясь. — Пожелаете, прямо нынче же Александру Даниловичу доложим о том, что вы в себя пришли, что живы вы! А то ведь там, во дворце, что-то страшное затевается, государь. Неладное дело. Семеновцев и преображенцев по казармам будоражат, офицеры бегают, золотом звенят…

— Еще раз без спросу о Меншикова упомянешь, сам тебя прибью, — взъярился я. — Что происходит нынче?

— Так кто супротив — бьют, кто за — серебром почуют.