Я снова не бог. Книга XXXVIII (СИ) - Дрейк Сириус - Страница 43

— Добрый день, — обратился я на местном наречии. Спасибо Лоре, работавшей моим личным переводчиком и экспресс-тренером китайского. — Вы знаете, что произошло на горе?

Старик кивнул. Из соседнего дома вышла женщина средних лет с ведром воды, увидела нас и замерла. Потом появился мужчина с мотыгой. Через пару минут вокруг нас собралось человек десять.

— Вы с горы? — спросила женщина, поставив ведро на землю.

— Только что оттуда.

— Мы слышали гром, — заговорил старик. Его голос был хрипловатым, но ровным. Он явно видел в жизни достаточно, чтобы не пугаться странных гостей. — Два дня назад, ночью, помню, как молнии били в вершину. Много молний, одна за другой. Мы думали, что царь обезьян снова дерется с грозовыми духами, как раньше бывало. Он любил грозы. Говорил, что это его утренняя зарядка.

— Нам казалось, гора от злости дрожит, — добавил мужчина с мотыгой. — Земля тряслась, а камни с вершины катились по склону и падали в озеро.

— Озеро, говорите?.. — задумался я. — А до этого? Кто-нибудь чужой появлялся в деревне?

Жители переглянулись.

— Был один, — ответила женщина. — За день до грозы. Высокий чужеземец в темном плаще. Не китаец. Лицо бледное, глаза странные. Он пришел с востока, со стороны Монголии. Ни с кем не разговаривал, только спросил дорогу к вершине и ушел.

— Глаза у него были нехорошие, — добавил старик и постучал мундштуком трубки по колену. — Пустые. Я такие видел один раз в жизни, лет семьдесят назад, когда к нам в деревню пришел бродяга, одержимый злым духом. У того были точно такие же глаза. Блеклые, как застиранная ткань.

Хмм… Чужеземец с пустыми глазами пришел на огонек к древнему существу? А спустя сутки после визита, дворец Сунь Укуна лежит в руинах, а сам царь обезьян исчез. Совпадение? Ага, как же, так я и поверил.

— Спасибо, — кивнул я жителям и отошел в сторону. — Лора, озеро. Веди.

Мы спустились по северному склону. Озеро оказалось небольшим, метров сто в поперечнике, зажатым между скалами. Вода была неподвижной и темной, как чернила. По берегу тянулись следы разрушений: разбросанные камни и обгоревшие деревья, но самое интересное лежало на дне.

Лора присела у кромки воды и вытянула руку. Сотни деталек потянулись по поверхности воды и медленно погрузились.

— Есть, — произнесла она. — На глубине двенадцати метров. Металлический предмет, длинный, цилиндрический. Магическая сигнатура совпадает с описанием посоха Сунь Укуна.

— Его посох?

— Его посох. — Лора подняла на меня взгляд. — И от него фонит энергией Нечто. Не сильно, всего лишь остаточные следы. Как отпечатки пальцев на месте преступления.

Она взмахнула рукой, и детальки достали из воды посох. Огромный, тяжелый. Собственно, как раз для короля обезьян.

Значит, здесь произошло то же, что с Лермонтовым и, возможно, с Пушкиным и Дункан. Сунь Укун не из двадцати воинов Владимира, но он древнее существо, обладающее колоссальной силой. И если однажды его удалось подчинить, то почему бы не попробовать и во второй раз? Нечто расширяет свой список целей.

— Миша, — Лора выпрямилась. — Укуна здесь нет. Его либо забрали, либо… Но посох бы он не бросил. Для него это как для тебя Ерх.

— Знаю. — Я отвернулся от озера. В голове выстраивалась картина, от которой холодело внутри. — Мы не можем задерживаться. Монголия ждет. Портальный камень не менее важен.

— А что с Укуном?

— Сообщу Блин Лолу. Сейчас поиски ни к чему не приведут. Люди Императора обследуют озеро лучше нас. А мне нужно двигаться дальше, пока Нечто не опередил нас в другом месте.

Я вернулся к Булату. Конь молча ждал у тропы, и по его глазам было видно, что он все слышал.

— Плохи дела, — негромко произнес он.

— Очень.

— Монголия?

— Монголия.

Болванчик аккуратно положил посох на землю и спрятался в пространственное кольцо. Булат присел, я забрался ему на спину, и мы взмыли над горами. Гора Хуашань со своими разрушенными храмами, темным озером и одиноко лежащим посохом осталась далеко внизу.

Княжество Толстого.

Деревня Ясенево, Российская Империя.

Тот же день, 10:40 утра по московскому времени.

Лев Николаевич Толстой стоял перед наковальней и бил молотом с размеренностью метронома. Удар, поворот, удар, поворот. Раскаленная полоса металла послушно сгибалась, принимая нужную форму. Искры разлетались веером, оседая на кожаном фартуке, который был ему мал размера на три, но другого в магазине не нашлось. Они сгорали слишком быстро.

Кузница стояла на заднем дворе — приземистая, закопченная, пахнущая углем и горячим железом. Толстой любил это место. Здесь он мог думать. Молот задавал ритм мыслям, огонь горна согревал руки, а металл не задавал глупых вопросов и не требовал дипломатических ответов.

— Левушка!

Голос прилетел со стороны дома, звонкий, но требовательный. Толстой закатил глаза, но молот не опустил.

— Я в кузнице, дорогая!

По тропинке от дома приближалась Софья Андреевна. В теплом пальто и шляпке, из-под которой выбивались аккуратные пряди. В одной руке она несла корзину, в другой блокнот. По ее виду было ясно, что инспекция началась еще на крыльце дома.

— Левушка! — Она вошла в кузницу и окинула взглядом помещение с выражением женщины, обнаружившей, что муж снова занимается чем-то бесполезным. — Я приехала час назад. Не успела переступить порог, а в доме печь не топлена. Ты что, не завтракал? Чем ты тут питаешься? Не стоило тебя отпускать с Сахалина одного.

— Я ел, — возразил Толстой, не оборачиваясь.

— Что?

— Хлеб.

— Хлеб это не еда, Левушка. Хлеб это то, чем закусывают еду.

Она поставила корзину на верстак. В ней обнаружились пироги с картошкой и грибами, завернутые в полотенце, термос с чаем и банка меда.

— Я принесла нормальную еду, — Софья Андреевна развернула полотенце. — Прекрати портить металл и садись есть. Слава богу тесто у Агафьи было!

— Я не порчу, Андреевна! Я творец! У меня вдохновение! — и поднял тяжеленный молот, как дирижер свою палочку.

— Ты создаешь какую-то кривую палку, которая никому не нужна, — фыркнула Софья Андреевна. Конечно, это было сказано в шутку. Она знала, что у ее мужа золотые руки.

— Это наконечник копья по чертежам Унура, — обиженно пробасил Толстой. — Для экспериментального полка Кузнецова. Он три месяца просил.

— Унур и Миша подождут еще немного. Твой желудок нет. Садись.

Толстой вздохнул, отложил молот и сел на лавку. Когда Софья Андреевна приезжала проверить, как он управляется, спорить было бессмысленно. Проще пережить, как стихийное бедствие. Тем более что пироги она пекла превосходные.

Он взял кусок и откусил. Горячая начинка обожгла небо, но Толстой не поморщился.

— Как там у Эля дела? — спросил он.

— Хорошо. Постоянно обзывает нас с Ариной девками. Мы же, по сравнению с ним, реально юные красавицы, — сказала она, откинув прядь волос.

— Тут не поспоришь. Ты у меня вообще самая красивая женщина в стране!

— В смысле, только в стране?

— Ну прости, — улыбнулся он в бороду и откусил еще кусок пирога. — Конечно, во всем мире! Ты же знаешь!

Софья Андреевна покачала головой, но в ее глазах мелькнула теплота, которую она тщательно прятала за деловитостью. Она знала мужа. Знала, что кузница для него не работа, а медитация. И что после последних месяцев ему нужна была эта тишина, этот ритм молота, это простое и понятное ремесло.

— Чай будешь? — спросила она.

— Если только ты составишь мне компанию.

Она потянулась к термосу, и в этот момент Толстой почувствовал запах. Не дыма и не железа. Это было что-то другое. Горелое дерево, но не от кузнечного горна. Едкое, с кислинкой, как от магического ожога.

Он поднял голову.

На пороге кузницы, на каменной ступеньке, тлел выжженный символ. Черные линии еще исходили тонким дымком и складывались в знак, который Толстой не видел триста лет.