Ковбой без обязательств (ЛП) - Рене Холли - Страница 13

Сначала мы высадили Мэгги, и я видела, как Хантер проводил ее до двери. Тишина в салоне стала густой, челюсть Кольта была сжата, взгляд прикован к дороге. Мне почти хотелось, чтобы он огрызнулся, дал мне за что уцепиться. Вместо этого я тонула в его запахе, пока пропитанные алкоголем воспоминания, которые я годами закапывала, поднимались на поверхность.

Когда мы наконец въехали на подъездную дорожку Джун, Кольт поставил машину на ручник, но двигатель не заглушил. Я чувствовала его взгляд, собирая вещи, и выругалась себе под нос, когда его дверь скрипнула.

Я распахнула свою раньше, чем он успел обойти машину. Он нахмурился, пока я вылезала и тихо закрывала дверь. В доме Джун не горел ни один свет, кроме фонаря на крыльце, который, я знала, она оставила для меня. Я ничего не сказала Кольту, направляясь к дому.

Он остался у подножия ступенек, а я замерла на полпути к двери. Мир едва заметно сдвинулся с оси, прежде чем у меня вырвалось:

— Спасибо, что подвез.

Его глаза блеснули в свете крыльца, изучая меня так, что кожа покрылась мурашками.

— Ты в порядке, Клубничка?

Прозвище медленно, тягуче, словно мед, скатилось с его языка, и я ненавидела то, как оно растеклось вниз по позвоночнику.

В этом и была ловушка ностальгии. Разум помнил каждую боль, которую он мне причинил, а тело — только касание его пальцев, то, как они скользили по мне, будто по земле, на которую он когда-то имел право, оставляя дорожки жара, которые я ощущала даже спустя годы.

Мне следовало его ненавидеть. Но стоять с ним в свете крыльца, когда он смотрел так, обводя взглядом впадинку у моего горла и линию бедер, и ненависть легко ускользала сквозь пальцы.

Наверное, поэтому, когда я наконец забралась в постель, стянув пропахшую баром одежду, кожа все еще горела прошлой, такой интимно тянущей болью по нему.

Новый всплеск смеха донесся снизу, выдергивая меня из мыслей, и я нахмурилась. Я приподнялась на локтях, пока похмелье пульсировало за глазами. Это был не смех Джун. У нее он был хриплый, с дымком, а не этот мягкий смешок, за которым слышался топот маленьких ног.

Голова пульсировала, когда я стащила себя с кровати, подняла с пола футболку и, натянув ее через голову, кое-как влезла в шорты и вышла в коридор. Во рту пересохло, а от кожи пахло вчерашним вечером.

Я провела рукой по выцветшим обоям, заглядывая вниз по лестнице, но никого не увидела. Спустилась, ведомая запахом печенья и бекона, и пошла на смех, доносившийся из кухни. Я едва не споткнулась о ярко-розовый кроссовок, но, подняв глаза, увидела ее.

Маленькая девочка стояла на одном из кухонных стульев моей бабушки у плиты и держала ложку клубничного варенья с горкой, с которого уже стекали капли.

— Намажь на печенье, пока не уронила все на пол. Ты же знаешь, как я ненавижу мыть, — сказала Джун, не поднимая головы. В одной руке у нее был маленький нож, которым она вырезала сердцевины у клубники, а другой она тут же потянулась за следующей ягодой с подноса.

Девочке было не больше пяти лет. Темные волосы стянуты в неровный хвост, из которого выбились пряди, обрамляя круглое лицо, припорошенное белыми облачками муки.

Веснушки рассыпались по щекам, а по уголкам рта размазалось клубничное варенье. Она наклонилась вперед, стараясь удержать на ложке покачивающуюся рубиновую гору.

— Не накапай, Руби, — предупредила Джун и только потом заметила меня. — Смотрите-ка, кто наконец выкатился из постели.

Девочка, Руби, подняла на меня глаза, и в тот миг, когда ее голубые глаза, до боли знакомые, встретились с моими, земля будто ушла из-под ног. Эти глаза, обрамленные темными ресницами под стать ее растрепанному хвостику, расширились от любопытства, светлые щеки порозовели, пока она рассматривала меня.

Джун отложила нож на исцарапанную разделочную доску и повернулась к девочке, но я этого почти не заметила. Я могла только смотреть на ребенка, на невозможный всплеск узнавания, когда с этого крошечного, сердцевидного лица на меня смотрели глаза Кольта.

Наверное, я простояла так слишком долго, потому что Джун прочистила горло и пододвинула ко мне кружку с кофе через островок. Я отвела взгляд от девочки, обхватила кружку дрожащими руками и заставила себя сделать глоток.

Варенье наконец соскользнуло с ложки и плюхнулось на печенье, а Руби улыбнулась, и на щеках проступили ямочки — точь-в-точь такие же, какие я годами пыталась забыть на лице Кольта.

— Идеально, — сказала Джун, и ее поза чуть смягчилась. — А теперь отнеси к столу и ешь.

Руби слезла со стула, Джун подала ей тарелку. Девочка пошла к столу, оглянулась на меня и плюхнулась на стул, на котором я сидела всю свою жизнь.

Джун поставила передо мной тарелку с двумя печеньями и стопкой хрустящего бекона.

— Ешь, — приказала она, кивнув подбородком в сторону стола.

Прежде чем я успела возразить, она уже вернулась к клубнике, не оставив мне выбора, кроме как сесть напротив Руби, которая уже запихивала половину печенья в свой крошечный рот.

Я подошла к столу и села напротив нее. Она держала печенье обеими руками и не сводила с меня глаз, откусывая очередной огромный кусок.

В голове бился один-единственный вопрос — так громко, что я была уверена, Джун тоже его слышит. Но она стояла к нам спиной, полоща руки в раковине и что-то тихо напевая.

Руби облизала пальцы, собирая остатки варенья, и наклонила голову.

— Вы внучка мисс Джун?

— Да, — я кивнула, отрывая маленький кусочек бекона. — Я Блэр.

Руби медленно моргнула, будто взвешивая ответ.

— Но вы большая, — нахмурила она темные брови.

— Я и не говорила, что она маленькая, Руби. Только что она моя внучка, — отозвалась Джун через плечо, поворачивая кран.

— Это отстой, — фыркнула Руби, крепко скрестив ручки на груди.

Я чуть не подавилась беконом.

— Что?..

— Руби Луиз, — голос Джун оборвал меня. — Твоим дядям пора бы рот с мылом вымыть.

— Они сказали, что так можно, — ее голубые глаза округлились, когда она взглянула на бабушку.

Руби Луиз.

— Твое второе имя — Луиз? — спросила я, сердце бешено колотилось. Единственная Луиз, которую я знала, была матерью Кольта и Хантера. Все звали ее Лу, кроме их отца, когда он пытался ее к чему-то расположить.

Руби кивнула, переводя взгляд с меня на Джун.

— В честь моей наны. Папа говорит, что я названа в честь самой красивой девушки на свете, — она сделала паузу, ямочки стали глубже. — Но теперь самая красивая — я.

Ее слова повисли в воздухе. Я метнула взгляд на Джун, а та вдруг нашла что-то невероятно интересное в клубнике, которую крутила в пальцах, упорно избегая моего взгляда, хотя я знала — она чувствует, как он жжет.

Я выдавила неровный смешок, пульс гремел в ушах.

— А кто твой папа, Руби?

Она засияла, будто это был самый простой вопрос на свете.

— Кольт Кэллоуэй.

Жар быстрый, обжигающий вспыхнул в груди, прожег ребра так, что стало трудно дышать. Как он смел смотреть на меня прошлой ночью так, с голодом воспоминаний и желания в глазах, если все это время он строил жизнь?

Семью.

Дыхание перехватило, комната словно накренилась. Кружка с кофе дрожала в руках, жидкость опасно подступала к краю. Конечно, я тоже строила свою жизнь, но у него была дочь.

Дочь от другой женщины.

Я попыталась представить его отцом, как он завязывает ей розовые кроссовки, собирает волосы в этот неряшливый хвост, вытирает варенье с уголков рта теми же мозолистыми пальцами, которыми когда-то водил по мне.

Этот образ полоснул по живому.

Было время, были долгие годы, когда я представляла, что это будем мы. Его ладонь на моем животе. Его смех, льющийся по дому, полному наших детей.

Теперь я тонула в голубизне глаз Руби — в будущем, которое никогда не станет моим. Мечты, которые я считала похороненными под годами и милями, вырвались наружу лишь затем, чтобы выпотрошить меня.

И самым жестоким было то, что жизнь, которую я для нас представляла, по-прежнему так идеально ему подходила.