Ковбой без обязательств (ЛП) - Рене Холли - Страница 2

Я презирала себя за это — за то, что смотрела на доказательства неверности жениха и чувствовала лишь облегчение, сплетенное со стыдом. Боль утраты Кольта выжгла во мне пустоты, которые я заполнила красивой ложью и одобрением отца.

Я начала разворачиваться обратно к кабинету отца, потому что этого требовало сообщение и потому что так поступила бы послушная дочь. Но тело взбунтовалось. Рука зависла над перилами, костяшки побелели на облупившейся краске, и я подняла взгляд вверх по лестничному колодцу, где бетон закручивался спиралью.

Потом взгляд опустился, в ушах звенело, и я увидела у подножия лестницы красный пульсирующий знак выхода — как вызов. Я пошла вниз, шаги гулко отдавались, и чем дальше я уходила от офиса, тем легче становилось дышать. Тело двигалось быстрее мыслей, и это ощущалось как свобода.

К тому моменту, как я ступила на последнюю ступеньку, ноги онемели. Я не замедлилась на площадке и даже не успела подумать, что сделаю дальше. Я рванула к боковому выходу, толкнула стальную дверь и оказалась в узком переулке между офисами сенатора Монро и нависающим черным стеклом «Чендлер и Чендлер».

Солнце висело низко между высотками, золотя кромки всего, к чему прикасалось, и заставляя меня прикрывать глаза. Когда дверь с грохотом захлопнулась за спиной, я попыталась вдохнуть, наблюдая, как мое отражение дробится в темных зеркальных окнах здания Гранта. Три дня назад я входила в эти же двери с его любимым сэндвичем и улыбкой, играя роль заботливой невесты перед аудиторией из администраторов.

Мне следовало остановиться, подумать и позвонить отцу. Следовало сделать то, чему меня учили. Но перед глазами стояла рука Гранта на чужом бедре и его улыбка, в которой всегда мелькала расчетливость. Четыре года я стачивала себя, сглаживала любые острые края, которые могли зацепиться за приличия или ожидания. Теперь под ребрами зашевелилось что-то дикое и забытое, требуя безрассудства, даже когда голос отца в голове перечислял все способы, которыми это разрушит все, над чем я работала.

Я чувствовала, как меня разрывает между девчонкой с диким сердцем, какой меня растила мама, и тусклой женщиной, которую из меня сделал отец.

Здание Гранта опустело к вечеру. Мужчины и женщины в идеально сидящих костюмах выходили через вращающиеся двери, но я не сбавляла шаг. Я игнорировала вежливые улыбки знакомых лиц. Некоторые взгляды задерживались на мне слишком долго, и кожа неприятно покалывала под их вниманием. Осведомленные взгляды сводили желудок. Они уже видели фотографии? Или, что хуже, месяцами наблюдали, как Грант и его помощница шмыгали в его кабинет и обратно, пока я оставалась наивной невестой?

Я прижала дрожащие ладони к юбке, разглаживая складки, осевшие, как постоянные заломы. С каждым ударом сердца щеки горели, румянец было не скрыть, но я подняла подбородок, расправила плечи и вошла в здание Гранта прежде, чем успела себя остановить.

Я прошла мимо поста охраны, и взгляд охранника скользнул ко мне и тут же отвернулся. Проверять документы не требовалось, когда лицо отца смотрело с билбордов, а фамилия жениха была выбита на фасаде. Я подошла к лифтам и вдавила палец в кнопку представительского этажа, оставив пятно на отполированной латуни.

Подъем кружил голову. Каждая поверхность в лифте была зеркалом, и в отражениях на меня смотрели три разные женщины. Дочь сенатора — в дорогом костюме и с идеальной осанкой, купленной годами правок. Брошенная невеста — с гневом за дрожащим подбородком и сжатыми губами, там, где ее научили проглатывать голос.

И еще одна. С широко распахнутыми глазами и жаром на щеках, похожая на мою маму. Мне хотелось закричать на нее, умолять бежать, бороться, сделать хоть что-то.

Я позволила им убивать ее так медленно, что даже не заметила, как она умирает.

Лифт где-то над головой заскрипел, индикатор этажей щелкал вверх, и в отражении я поймала мамин взгляд. В нем мелькнули вызов и озорство, а потом их накрыла аккуратная маска отца. Я коснулась лица, наполовину ожидая ощутить ее солнечное тепло на коже, но пальцы встретили лишь влажную от пота тональную основу, которую я нанесла утром, чтобы скрыть веснушки.

Мама не узнала бы меня сейчас, и я ненавидела то, что мысли снова и снова ускользали к Кольту, отчаянно гадая, не он ли единственный, кто еще способен увидеть то, что от меня осталось.

Что со мной не так? Я должна была быть раздавлена из-за Гранта, а не чувствовать это предательское облегчение.

Лифт дернулся и остановился. Я закрыла глаза на один неровный вдох, затем стерла одинокую слезу, прежде чем она успела испортить тушь. Одной слезы было достаточно — для той девушки, которой я когда-то была, для той, кого учили измерять свою ценность мужчинами, которые ее никогда не любили.

Мягкий сигнал возвестил о прибытии, двери разошлись, открывая стену окон с городским горизонтом, залитым закатным светом. Оставшиеся сотрудники сидели за столами, убирали бумаги в портфели и выключали компьютеры, тщательно избегая моих взглядов, пока я шла к матовой стеклянной двери, отделявшей меня от кабинета Гранта.

Я толкнула дверь, не постучав, и они отпрянули друг от друга. Его помощница встретилась со мной взглядом, одновременно поправляя рубашку. По щекам тянулись следы туши.

Грант провел пальцами по галстуку и надел свою отработанную улыбку.

— Блэр, детка. Что ты здесь делаешь?

Помощница отвернулась, занявшись бумагами на его столе, но я заметила, как дрожат ее руки.

Мне почти стало ее жаль.

— Я думал, у нас сегодня ужин, — голос Гранта наложился сам на себя, конец фразы царапнул начало, будто он пытался обогнать тишину, которую я принесла с собой. Он сделал шаг в сторону, вставая прямо передо мной.

— Не делай вид, что не знаешь, что я видела фотографии, — сказала я ровно, хотя руки дрожали так сильно, что пришлось впиться ногтями в ладони, чтобы удержать их. — Как давно это продолжается?

У него дернулась челюсть, но маска осталась безупречной.

— Ну же, не здесь, — сказал он. Он попытался сократить расстояние между нами, ладонь раскрыта, но я дернулась так резко, что едва не сбила с полки хрустальную награду за вклад в общественную деятельность.

— Не устраивай сцен, — прошипел он, сжав челюсть и метнув взгляд к распахнутой двери за моей спиной.

Приказ ударил, как пощечина. Сердце загрохотало в ушах, и та самая дикая Блэр вырвалась наружу.

— Мне что, шепотом рассказать, как ты трахаешь свою помощницу, Грант? — я не узнала собственный голос, то, как он разнесся по кабинету. — Так тебе будет удобнее?

Его взгляд потемнел, плечи расправились.

— Мы обсудим это дома. Наедине.

Он потянулся к моему локтю, но я отступила.

— Нет.

— Блэр, — он произнес мое имя так, будто говорил с выдрессированной собакой, и меня передернуло.

— Не прикасайся ко мне, — сказала я и уловила дрожь в голосе. Это только разозлило сильнее, но по лицу Гранта я поняла — слова попали точно. — Ничто из сказанного не изменит того, что ты сделал.

— Блэр, — он попробовал снова, теперь мягче. — Давай возьмем паузу и подумаем, как правильно с этим справиться. Ладно? Я позвоню твоему отцу…

— Конечно, позвонишь, — перебила я. — Ты такой чертов трус, Грант.

Он вздрогнул. Не так, чтобы кто-то заметил, но за четыре года я выучила все его сигналы. Тик в челюсти. Вспышка в глазах, когда самообладание дает трещину. Я узнала выражение загнанного в угол человека, и меня одновременно захлестнули восторг и страх от того, что именно я его туда загнала.

— Это мой кабинет. Люди смотрят, — прошипел он, поворачиваясь так, будто собирался закрыть дверь. — Давай поступим разумно.

— Разумно, — повторила я, и вырвавшийся смех был сухим, без тени веселья. — А где была твоя разумность, когда ты трахал ее на своем столе? Ты думал, никто не заметит? Или решил, что мне будет все равно?

— Я не хотел, чтобы ты узнала вот так, — спокойно сказал он. — Я собирался тебе сказать. Мне нужно было выбрать подходящий момент. Ты знаешь своего отца. Ты знаешь, насколько это важно для всех нас.