Черные перья - Нетли Ребекка - Страница 3

– Айрис ужинает не с нами?

– Нет, как правило, у себя.

– Почему?

Эдвард прикладывает салфетку к губам.

– Сколько помню, так было всегда. Она не одна, с миссис Норт.

– Верная миссис Норт, – улыбаюсь я. – Айрис повезло.

Эдвард искоса смотрит на меня.

– Я бы так не шутил. Миссис Норт – скала, выдержавшая все шторма.

– Ты очень мало рассказывал об Айрис, даже когда я просила. Я уже начала думать, ты что-то скрываешь. По первому впечатлению она показалась мне человеком, желающим быть идеальной сестрой.

Эдвард, улыбаясь, сморит на меня.

– Ты не сочтешь ее неприятной или злобной, хотя у нее есть свои странности.

– Какие?

Он шутливо приподнимает брови.

– Скоро сама узнаешь.

Потрескивают свечи, отбрасывая языки теней на его лицо. Эдвард берет графин и доливает себе вина.

Затем Флора опять провожает меня до спальни. Уже зажжены лампы, откинуто покрывало. Несмотря на огонь в камине, очень холодно. Пока Флора помогает мне раздеться, мы говорим только о насущном: какую я ношу прическу, что отдать в стирку. Робкие попытки познакомиться. Отыскивая ночную рубашку, ту, что мы купили в Бате, с кружевами, ажурной вышивкой и розочками по подолу, я невольно вспоминаю панику и желание сопротивляться, охватившие меня, когда Эдвард впервые лег ко мне в кровать. Изменится ли это когда-нибудь?

Мы с Флорой оборачиваемся на шум из гардеробной Эдварда.

– Это все? – спрашивает Флора.

– Да, спасибо.

Я сажусь на кровать, прислоняюсь к изголовью и смотрю на дверь, но когда Эдвард наконец заходит, пугаюсь.

Возле кровати стоит муж, а мне кажется, он не настоящий, и хочется, чтобы его не было. На нем ночная сорочка с вырезом, откуда выбиваются курчавые волосы. Я вспоминаю мятый домашний матрас, где мы с сестрами лежали, как горошины в стручке, их несвежее дыхание, а летом запах потных тел. Лучше уж опять перенестись туда. Я напрягаюсь всем телом.

Эдвард присаживается на край кровати и ложится рядом. Поскрипывают доски. Потом я заснула, а когда позже проснулась, Эдвард исчез. Я знаю, такова его привычка, остаток ночи он проведет один.

Сон не идет, и вскоре любопытство гонит меня в комнату Эви.

Взяв свечу, я выхожу в коридор. В отдалении что-то нашептывает ветер, ногам на половиках холодно. Я иду мимо гардеробной к спальне Эдварда. Приложив ладонь к двери, прижимаю ухо к дереву, как будто могу услышать его, но стоит полная тишина.

Через несколько шагов следующая комната, по словам Флоры, принадлежавшая Эви. Я останавливаюсь. Долю секунды за стеной чудится какое-то движение. Прислушиваюсь – ничего. Опускаю ручку, дверь не поддается.

Я уже хочу уйти, но тут свеча бросает блик на стекло портрета – еще одного портрета Эви. Я жадно ищу на лице изъяны, но вместо них, присмотревшись к ее взгляду, в глубине зрачков вижу не улыбку, а что-то совсем другое.

Не в силах справиться с любопытством, я возвращаюсь к ее комнате и заглядываю в замочную скважину, ожидая увидеть там черноту, но в отверстие пробивается слабый свет. Я отскакиваю. В комнате кто-то есть, а кто же это может быть, кроме Эдварда? Он слышал меня под дверью? Как я пыталась ее открыть? Испытывая острое чувство вины, я возвращаюсь к себе.

В комнате стало холоднее, и за мое короткое отсутствие словно что-то изменилось. У меня покалывает в ладонях. Я осматриваю темные углы, но только ветер вдалеке со стоном носится по болотам.

Я опять ложусь в кровать, тени от пламени свечи плетут на потолке причудливые узоры, и, вопреки всем моим усилиям, наплывают воспоминания, которые я отгоняла целый день. Воспоминания о тебе. Я не хочу пускать их, но тишина, а может, и огромная, поросшая вереском пустошь приоткрывают дверь шире обычного, и являешься ты. Ты, кого я так недолго держала в объятиях, а потом мать забрала тебя.

Как всегда, я думаю, где ты сейчас. Что делаешь? Скорее всего, спишь. Представляю твои тонкие, сильные руки на одеяле и хорошие сны, которые, наверное, тебе снятся. Надеюсь, ты счастлив. Думаю о твоем брате, которого ты никогда не увидишь и который никогда не узнает о твоем существовании. Стыд, резкое ощущение жизненного поражения захлестывают меня, и я вжимаю лицо в подушку, чтобы заглушить рыдания.

2

– Надеюсь, вы хорошо спали, миссис Стоунхаус, – говорит Флора, раздергивая портьеры. – До сих пор идет снег.

– Как Джон? Ты видела Агнес?

– Полагаю, он прекрасно провел ночь.

В окне расстилается замерзшая пустошь и высятся холмы.

– Мистер Стоунхаус уже встал?

– Да, и позавтракал, – отвечает Флора, наливая воду в умывальник. – Надеюсь, вам было удобно?

Я киваю и, одевшись, сажусь за трюмо, чтобы Флора причесала мне волосы.

– Сколько времени ты уже здесь работаешь?

Она робко смотрит на меня.

– Одиннадцать месяцев.

– Нравится?

– Да, повезло с местом. У мистера Стоунхауса репутация порядочного хозяина.

Ее слова должны бы успокоить меня, но Флора по непонятной мне причине избегает моего взгляда в зеркале.

Спускаясь к завтраку, я замечаю множество изящных предметов обстановки: вазы, столики, картины, стулья в стиле королевы Анны. Пытаюсь представить, как мать поздравляет меня с новым домом, но теплое участие с ее стороны кажется настолько невозможным, что радость отравлена.

На столе, покрытом недавно выглаженной скатертью, разложены салфетки, стоят фрукты, мясо. Я смущенно набираю всего на тарелку. Год назад я бы нарезала хлеб, разнимала ссорящихся сестер и гладила милые кудряшки младшего Альберта, уговаривая его поесть. Отец, сидя во главе стола, молча поставил бы свою чашку, чтобы я опять наполнила ее. От тоскливых мыслей о доме у меня перехватывает горло, и я цепенею.

После завтрака первый разговор с экономкой. Мы обсуждаем меню, обычные хозяйственные дела, и перед уходом я еще раз просматриваю свой список, не забыла ли чего, что, по мнению окружающих, должна помнить. Приходит Флора: меня ждут у мисс Стоунхаус.

Айрис. Вспоминаю раззадоривший мое любопытство в отношении золовки разговор с Эдвардом. Ведь я не получила никаких ответов.

Иду за Флорой в другое крыло. Тут стены увешаны старыми картинами: плосколицая Мадонна с младенцем, профили елизаветинских дам. Холод сквозит в окна, за ними тихо идет и идет снег. Посередине коридора в глубоком проеме круглое окошко, выходящее на заднюю часть дома и речку с лесом.

– Красиво, правда? – говорю я.

– Очень, – соглашается Флора.

Мы идем дальше. У нужной двери Флора ставит поднос на удобно расположенный столик и стучит.

Мы заходим в большую комнату с выцветшими обоями и занавесками. Несколько окон смотрят на пустошь, в одном открывается удивительный вид на дальнюю часть поместья, но мой взгляд приковывают женщины в креслах по бокам от камина.

На Айрис восхитительная зеленая туника с серебряной вышивкой. Напротив нее сидит опрятная женщина с седеющими волосами, туго стянутыми под вдовьим чепцом. Они встают, и Айрис, подойдя, целует меня в щеку.

– Это миссис Норт, но мы зовем ее Южанкой. – Она кивает прежней няне, а ныне компаньонке. – В детстве нам с Эдвардом это казалось остроумным. – Айрис указывает на кресло. – Вчера мы едва успели поздороваться, и, кажется, я даже не спросила, как вы доехали. И, конечно же, надеюсь, что ты хорошо провела первую ночь.

– Доехали благополучно, и мне было весьма удобно, спасибо.

– И как тебе Гардбридж?

– Мне очень нравится все, что я увидела.

– Наверное, странно очутиться в сельской местности после долгой жизни в городе.

– Верно. Больше полугода мой мир составляли четыре стены и постель, но я уверена, что быстро привыкну.

– А Эдвард много разъезжал по делам. Тебе не было одиноко?

Я вспоминаю бесконечные дни, наполненные мыслями о том, не потеряю ли я ребенка. Эдвард не любил со мной сидеть и довольно часто уходил. Думаю, из-за этого угроза выкидыша становилась слишком реальной. Но оставалась Агнес, чуткая Агнес с тихим, глубоким голосом, двигавшаяся осторожно, будто продумывая последствия каждого жеста. Спасибо ей.