Чернобыль, любовь моя - Петренко Надежда Павловна - Страница 1

Надежда Петренко

Чернобыль, любовь моя

Текст публикуется в авторской редакции

© Н. П. Петренко, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Это художественное произведение, основанное на реальных исторических событиях.

Имена, образы и судьбы персонажей, даже если они отсылают к реально существовавшим людям, переосмыслены автором и подчинены законам художественного повествования. Описываемые события, диалоги, ситуации, а также оценки и характеристики персонажей отражают авторское видение и не претендуют на документальную точность или исчерпывающее изложение биографий конкретных лиц.

Произведение не является документальным исследованием и отражает авторскую субъективную интерпретацию реальных событий и судеб в целях художественного осмысления эпохи.

Пролог

Володя уехал.

Я осталась в Москве, одна, а мой муж… мой отчаянно любимый «муж» уехал. Это было немыслимо.

Впрочем, ситуация была безвыходной. Я, разъездной журналист, привыкший к командировкам, кажется, могла последовать за ним куда угодно. Только не туда. Не в Чернобыль. Это тоже было немыслимо.

Нервы были напряжены до предела. Все вокруг – тоже, все вибрировало, искажалось в каких-то чудовищных гримасах, и земля дрожала под ногами. Некоторое время назад окончательно стало ясно, что наши отношения – уже нечто большее, чем влюбленность, нечто огромное, серьезное, вечное… Необходимо было что-то делать, решать. Собрав компромат по радиационной экологии на дирекцию Института, Володька устроил скандал в своем НИИ: прочел доклад, не столько, впрочем, сенсационный, сколько ведущий к неприятным последствиям для него самого. В докладе предоставлялись доказательства того, что Володин «ящик» стал фактически атомной бомбой в центре Москвы, готовой из-за несоблюдения элементарных правил радиационной и экологической безопасности взорваться в любую минуту. Дирекция, естественно, отделалась легким испугом, ученый совет объявил все собранные данные бредом и провокацией, доклада больше никто никогда не увидел, а Володе ничего не оставалось, как объявить, к их явному облегчению, о решении уехать в Чернобыль и «хлопнуть дверью». Непрерывный скандал шел у него с законной женой. Я, в ужасе от его предстоящего переезда в Чернобыль, совсем забросила работу и уже имела бы неприятности, если б не догадалась с помощью коллег и даже главного редактора, очевидно спасавшего меня от неприятностей, перевестись с должности штатного корреспондента на договор.

Четыре дня назад, треклятого пятнадцатого числа, когда все было уже решено – то, что он едет работать в Чернобыль, а я, жена фактическая, его жду и даже, может быть, попробую иногда приезжать, потому что двадцать два дня вахты выдержать друг без друга будет, наверное, невозможно, – треклятого пятнадцатого числа он сидел у меня дома один и, как я считала, готовился к докладу. В то утро мы приехали с дачи, где в очередной раз нелегально ночевали, я помчалась на работу, а его отправила в мою с родителями квартиру, пока там никого не было, потому что после ухода от жены ему негде было жить, а мои родители, естественно, не хотели видеть со своей двадцатитрехлетней дочерью чужого мужа, да еще в своем доме. Часа в три он позвонил мне в редакцию:

– Надя, я ухожу, встретимся вечером, я отдам ключи.

По голосу, одновременно страдальческому и злобному, я поняла: что-то случилось. С ужасом стала перебирать в уме варианты, отбрасывая только один, самый вероятный и самый для меня неприемлемый: Володя залез в мои бумаги – письма и дневники. Зная его подозрительность и болезненную ревность, усугубленную нашей разницей в возрасте (ему был сорок один), можно было бы предположить, что он не удержится от искушения… Но я все-таки не могла поверить, что мой честный, мой порядочный муж способен на такое.

Когда мы увиделись вечером, верными оказались мои худшие предположения: он нашел какие-то письма ко мне от моих бывших и, ослепленный ревностью, остаток дня накручивал себя. В результате посреди парка, в котором мы встретились, произошла ужасная сцена: мы оба кричали, обвиняли друг друга во всех мыслимых и немыслимых грехах, потом я попыталась было огреть его бутылкой малинового ликера, который мы между делом распивали, после чего мы разбежались, договорившись больше никогда не видеться.

Я не могла этого вынести. Жизнь без него теряла для меня всякий смысл. К тому же я не могла смириться: как, он отказывается от меня, когда я уже на столькие жертвы пошла для него, рассорилась с родителями, почти вылетела с работы и согласилась на поездки в Чернобыль?! Да еще довел меня до такого скотского состояния, что, несмотря на всю мою любовь и высокопарные представления о семейных отношениях, я начала драться!..

Дома я порылась в ящике с лекарствами, нашла упаковку с грифом «Список Б» – это меня удовлетворило: от списка Б быстро умру – и проглотила все таблетки залпом.

Потом, как все безответственные девушки-самоубийцы, смертельно испугалась и все рассказала родителям; приехала скорая, ими вызванная, пришла милиция, которую никто не звал, – у нас, оказывается, принято составлять протокол при суицидных попытках; битый час промучив допросом, меня погрузили-таки в машину и повезли в больницу имени Склифосовского.

Склиф оставил у меня отрывочные впечатления. Серые обшарпанные стены; мальчик лет шестнадцати в грязной пижаме кричит в телефонную трубку – автомат на стене в коридоре: «Мама, мама, не волнуйся, я порезал вены…» – плачет, трясутся руки; тринадцатилетняя девчонка с распухшим от слез лицом, мутно-пьяным взглядом и разбитыми губами; красавица-докторша, самодовольная, чуть старше меня, с равнодушным голосом: «Надя, ну разве так можно, из-за какого-то мужика… Плюнула бы и пошла к другому. Надя, ну ты ведь больше не будешь?» – полуутвердительно, банально до отвращения и, о, как кощунственно для меня, умирающей от любви; и врач-садист – дежурный в отделении острых токсических отравлений, который с помощью толстого здоровенного санитара с таким видимым удовольствием привязывал меня к стулу, приговаривая: «Ну ладно, сейчас мы тебе покажем!» – в ответ на мое истерическое: «Для чего вы меня привезли? Чтобы вопросы задавать?! Тогда уж хоть желудок промойте!»

Из больницы меня ночью вернули, я оказалась «нормальна, вменяема», просто «психанула от любви» – с кем не бывает?

Утром приполз на коленях мой любимый. Я не могла не простить его. На следующий день, семнадцатого, мы купили обручальное кольцо, и мой названый муж надел его мне на соответствующий палец с шампанским и розами; родителям и друзьям мы сказали, что это – «помолвка»; и через день он уехал, а я, утирая слезы, на Киевском вокзале махала вслед поезду.

Межгород. Я хватаю трубку.

– Надюш, это я! Из Чернобыля. Здесь ребята – замечательные! И дело – настоящее, не то что в вашей Москве, одна болтовня…

– Где ты живешь, какие условия, что там вообще?! – оказывается, я кричу от волнения.

– Все нормально. Только без тебя очень плохо… Работаю в Припяти, живу в Чернобыле, в частном доме, за печкой… ха-ха… как сверчок. Здесь и начальник моего отдела живет, и еще один начальник лаборатории в Припяти… Зато телефон есть! Бесплатный!.. Знаешь, я не могу без тебя. Приезжай, а?..

Он не может без меня.

Лучше всего найти какой-нибудь корпункт центральной газеты в Чернобыле и попроситься туда работать. Обзваниваю знакомых журналистов. Журналисты, как известно, знают всех и вся, и я рассчитываю, что кто-нибудь поможет мне выяснить что-либо о пресс-службах в зоне аварии. В «Комсомолке», к счастью, натыкаюсь на моего хорошего знакомого, редактора отдела, спрашиваю, нет ли у него какой-нибудь информации. Милый Суня орет: «Конечно, есть! Что тебе надо? Заезжай!»