Охотясь на злодея (ЛП) - Кент Рина - Страница 24

— Я даже пожертвовал своей Zveroushka, а он все еще убегает. Разве это не грустно?

— Это должно приводить в ярость, а не расстраивать тебя, — Сай понижает голос, чтобы только я мог его слышать. — Кто-то взломал нашу систему безопасности и сумел взорвать твой мотоц…

— Мою малышку.

— Ладно. Твою малышку. Тебя могли убить. Какого черта ты относишься к этому так беспечно?

— Потому что он не хотел меня убивать, — я склоняю голову набок, вспоминая сообщение, которое получил от Вона сразу после трагической смерти Zver. — Он лишь хотел наказать меня за то, что я поиграл с его игрушкой. Игрушка за игрушку, улавливаешь суть?

— И что дальше? Твой грандиозный план уже принес какие-то плоды?

— Терпение, Сай.

— Ты сказал, что он вылетит на остров первым же рейсом, — он оглядывается по сторонам. — Что-то я его здесь не вижу, а ты?

Я закатываю глаза, затем машу рукой персоналу, который везет любовь всей моей жизни в ее могилу. Остальные расходятся, готовясь к вечеринке, которую я спонтанно решил завтра устроить.

Территория особняка огромна, а под типичным облачным небом она выглядит так, словно вырезана из готической эпохи.

В этом месте слишком много окон, стекла которых сделали пуленепробиваемыми, чтобы устранить любые угрозы нашей безопасности. Шпили, словно пытающиеся пронзить небо, кованые железные ворота, которые скрипят, даже когда закрыты, и столько каменных горгулий, что хватит основать свой культ. Стены угрюмо-серого цвета всегда выглядят влажными, как будто это место постоянно оплакивает кого-то – вероятно, мою Zver.

Она слишком рано покинула меня.

Сай следует за мной, когда я захожу внутрь. Нас мгновенно окружают высокие потолки, гулкие залы, люстры, которые стоят больше, чем моя душа, и ковры настолько густые, что в них можно задушить человека. Особняк пахнет навощенным деревом, старыми деньгами и контролем.

В восточном крыле есть комната-убежище. Мой отец приказал построить ее для чрезвычайных ситуаций. Я использую ее для хранения выпивки, сомнительных инструментов и боксерской груши с нарисованным на ней маркером лицом моего папочки. Поэтично, правда ведь?

Сай хватает меня за локоть и тянет за собой в тихий угол, подальше от суеты персонала, готовящего главный зал к вечеринке.

Он немного ниже меня, так что его осуждающий взгляд должен выглядеть как минимум комично. Но нет, он выглядит серьезным.

Наверное.

Твою мать. И он начнет ворчать через три, два, один…

— Тебе нужно отпустить свою зацикленность на Воне, — он говорит тихим, ровным голосом. — И так было глупым лететь в Нью-Йорк, трахать его девушку, а потом посылать ему видео. Ему может быть достаточно просто взорвать твой байк, так что это твой шанс завязать с этим.

— Но я не хочу.

— Что с тобой, блять, не так? Ты хочешь, чтобы твой отец тебя убил, или что?

— А при чем тут он? Я просто играю в совершенно невинную игру.

— В тебе нет ничего невинного, ублюдок.

— Твоя правда. В любом случае, серьезно, ты слишком много думаешь. Мой отец ничего не узнает. Моя месть свершится прежде, чем до него дойдут какие-либо слухи.

Он прищуривается, затем прислоняется к стене, скрестив руки и лодыжки.

— Ты уверен, что на данном этапе это вообще ради мести?

— Конечно.

— Крайне сомнительно.

— Не дай бог, чтобы мужчина хотел, чтобы другой мужчина заплатил за свои грехи.

— Через четыре года после их свершения?

— Я как лошадь. Держу обиду веками.

— Верблюд.

— Что?

— Верблюды – животные, известные тем, что затаивают обиду, по крайней мере, предположительно.

— Верблюд ил лошадь, какая кому разница.

— Мне есть разница.

— Ты не в счет, — я качаю головой и ухожу. — Пойду потренируюсь, чтобы предстать во всей своей красе на вечеринке.

— Не наделай глупостей.

— Значит я не могу с боем прорваться в особняк нью-йоркских детишек?

— Что?

— Просто шучу, — я насвистываю, махая ему рукой, не глядя в его сторону.

Сайрус может утомить даже несколькими предложениями, и это определенно никак не связано с тем фактом, что он обычно прав.

Ладно, большую часть времени.

Ла-а-адно, всегда.

Мой телефон звонит, и я ухмыляюсь, отвечая на видеозвонок от сестры.

Ее лицо появляется на экране, мягкое и сияющее, с огромными голубыми глазами и каштановыми волосами, волнами спадающими на плечи.

Если не считать глаз, Алина все больше и больше становится похожа на нашу маму, и это благословение, потому что так я чувствую, что никогда не забуду мамино лицо.

— Как поживает моя любимая девочка? — спрашиваю я, держа телефон перед собой, выходя из главного входа.

— Соскучилась по тебе, — она надувает губки. — И застряла на одном произведении, над которым сейчас работаю.

— О нет, нужно, чтобы я вбил в кого-нибудь немного здравого смысла?

Она смеется, ее голос звоном отдается вокруг меня.

— Вобьешь здравый смысл в мой мозг?

— Если понадобится, то абсолютно точно.

— Ты такой раздражающий.

— Не-а, находчивый. Это разные вещи.

Она откатывается назад, и мое сердце сжимается, когда я вижу ее в коляске, одетую в красивое темно-красное платье. На заднем плане видна ее комната, увешанная постерами солистов классической музыки и альбомами.

— Что думаешь? Я надену это на завтрашний концерт.

— Сногсшибательна, как обычно. Жаль, что меня там не будет, чтобы поддержать тебя.

— Нет, не стоит тебе так часто видеться с папой, — ее улыбка немного меркнет, прежде чем она подкатывается обратно к камере.

Моя сестра парализована уже четыре года, и каждый раз, когда я смотрю на нее, я чувствую, как нож, который я вонзил глубоко в свою душу, проворачивается и кромсает само мое существование.

Умираю понемногу – вот более точное определение.

Потому что Аля не оказалась бы в таком положении, если бы я был там.

Если бы я не был так поглощен недосягаемым.

Гребаной смертельной одержимостью.

— В конце концов нам придется встретиться, — говорю я, стараясь звучать непринужденно.

— Ну, в конце концов не означает прямо сейчас, — она замолкает на мгновение. — Я бы хотела, чтобы ты навсегда остался от него как можно дальше.

— И оставил тебя? Ни за что на свете.

— Меня он не пытает до полусмерти, как тебя.

— Мне все равно не нравится, что ты там одна с Лукасом и Михаилом, — Лукас и Михаил – наши старшие сводные братья, от разных матерей, потому что папа любил потрахаться на стороне – ну, вы понимаете, то же самое, за что он обещал меня убить, только с небольшим уточнением в поле партнера.

— Им до меня нет никакого дела. Думаю, то, что я в коляске, делает меня абсолютно неконкурентоспособной, так что, полагаю, нет худа без добра, — она смеется.

А я – нет.

Мое сердце разрывается на части.

Наши сводные братья, которые продолжают пахать как собаки ради одобрения императора – простите, папы, – сейчас не видят в ней конкурентку. Но вероятность того, что у нее появятся дети, которые смогут бросить им вызов в будущем, – это не тот риск, на который они захотят пойти.

— Извини, неудачная шутка, — она морщится. — В любом случае, скучаю по тебе. Пришлю тебе завтра видео, ладно?

— Договорились.

— Серьезно, перестань выглядеть таким мрачным. Да, я больше не могу ходить или танцевать, но я все еще могу играть на пианино.

— Ты любила балет.

— Не так сильно, как играть на пианино. Я серьезно. Я даже больше не скучаю по балету, потому что моя любовь к пианино расцвела с новой силой, и я поняла, что у меня лучше получается играть, чем танцевать. К тому же мне это нравится гораздо больше. Может, то, что случилось, было к лучшему, – чтобы я могла посвятить себя одному занятию и преуспеть в нем.

— Ты преуспеваешь во всем.

— Ты говоришь это только потому, что ты мой брат.

— Не-а, просто ты потрясающая. Я твой фанат номер один, помнишь? Ты заставляла меня сидеть и слушать, как ты играешь.