Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата - Страница 32

— Однако! Дружба с Аристовым пагубно на тебя влияет, отец, — усмехается Архаров. — Ты тоже наловчился лихо перескакивать с просьб на угрозы.

— Понахватался, Саша, как есть понахватался, — и он со всеми так щедро обнимается на прощание, что Зина даже пунцовеет от такого излишества.

Анна очень долго возится с ликографом и выходит на улицу едва не к полуночи. Кто-то из жандармов предлагает ей служебный экипаж, но она отказывается. Довольно и того, что филеры знают, куда она то и дело катается. Доверяет ли им Архаров настолько, чтобы не бояться хоть с этой стороны?

Она едет по темному городу, всë еще сердясь, и сердится на эту сердитость. Знаменитый аристовский характер — никого не прощать, не виниться самим — давит на горло.

Но сегодня она не позволит самой себе испортить лохмотья вечера. Сегодня она твердо намерена избегать новых ссор и на всякий случай — любых разговоров.

И когда Архаров открывает ей дверь, лишь коротко велит:

— Молчи!

После чего первая его целует.

Глава 16

Сумятица первого желания, как и в прошлый раз, заставляет ее путаться в пуговицах и завязках. Поцелуи слегка отравлены застрявшей внутри обидой, слегка горчат досадой. Анну воспитывали полезной и разумной, вежливой и хладнокровной, но восемь ледяных зим отделяют ее от того воспитания. Нынче она диковата и даже мятежна, восстает против условностей и делает это с тайным удовольствием.

Если бы она была увлечена Архаровым, то непременно бы смущалась, надеялась выглядеть в его глазах как можно лучше. Но, кажется, они снова разочаровали друг друга — и в какой-то мере избавили от лишнего бремени.

Все напрасные мысли и напрасные чувства тают под прикосновениями — кожа к коже, обнаженность к обнаженности. У Архарова гладкая грудь, но густая дорожка от низа до самого пупка. Его пальцы нежнее, чем у нее, — ведь они не привыкли день за днем держать инструменты, машинное масло не впиталось глубоко в кожу. Зато они длиннее — Анна сравнивает их ладони. Она изучает Архарова на взгляд и на ощупь: прав брат Арсений, чрезмерно худ, но не ей упрекать его в этом. Ладно скроен, аккуратный и жилистый.

Ей нравится ощущать перекаты мышц под руками, нравится, каким твердым становится его тело, прежде чем изнемочь. Нравятся его невесомый, едва уловимый запах и то, каким терпким, одуряющим он иногда становится. Нравится, что Архаров целует ее везде, без постылого ханжества. Нравится собственное тело в его объятиях, потому что оно осязаемо и желанно. И в этих переплетениях можно попробовать поймать хоть какой-то смысл всего сущего.

В этот раз Архаров успел подготовиться к ее визиту, и на ужин Анну ждет горшочек с говядиной и картошкой. Она уплетает за обе щеки, бросая на хозяина дома быстрые, внимательные взгляды.

Это другой Архаров, не тот, кто сражался с Донцовым, не тот, кто отчитывал ее в канцелярии, и не тот, кто напоминал о яблоке и грехе в экипаже. Прежде всего, он не нападает и не защищается, видится иначе — даже движения плавнее, медленнее. Домашний подвид Архарова лишен брони, и это будоражит. Ей одновременно хочется ранить его и приласкать.

— Признаться, — он всë же неслушно размыкает губы, — я боялся, что тебя сегодня не будет.

Анна нерешительно вертит ложку: стоит ли нарушать такое чудесное молчание, в котором они провели это время?

— Это новая тактика? — уточняет он с беспокойством. — Клянусь, лучше бы тебе передумать. Понять, что с тобой происходит, и без того слишком сложно, а уж коли ты решишь и вовсе пренебрегать человеческой речью…

— Отчего ты решил, что я не приеду? — сдается она без особой охоты. — Кажется, ведь обещала… Уверяю тебя, что одна выволочка не лишит меня сна и не причинит глубокой раны. Или ты забыл, откуда я вернулась? Это задело мое самолюбие, правда, но еще несколько месяцев назад у меня и вовсе не было никакого самолюбия.

— И всë же…

— И всë же — изволь. Я раздосадована, потому что мне трудно подчиняться приказам, логика которых мне недоступна. Мне трудно сейчас и будет сложно в будущем, и это ужасно расстраивает!

— Ань, давай условимся, — он встает, хлопает шкафчиками, соображая, где у него что, а заодно прячется от ее взгляда. — При возможности я постараюсь тебе изложить ход своих рассуждений. Ну а если нет — ты всë равно меня слушаешься… Даже если тебе кажется это глупым… А, вот куда Надежда их убрала!

Он возвращается к столу с коробкой крохотных изящных пирожных. Анна смеется — знает, хитрец, чем успокоить ее сердце.

— Ты как будто бы извиняешься, — мстительно подмечает она.

— Не совсем, — Архаров наклоняется ниже, гладит ее по щеке, легко целует. — Скорее, надеюсь перещеголять фикус отца.

— Ты сказал, что мне нет смысла возвращаться в мастерскую, потому что я не успею изучить гроссбухи. А я знала, что успею, — бормочет Анна, прижимаясь к его боку.

— Так ли тебе надо все время что-то доказывать? — спрашивает он с легким сожалением.

— А как иначе? — удивляется она. — Иначе поднадзорную всем отделом сожрут и даже не подавятся. К счастью, я умею постоять за себя.

— К счастью, — соглашается он, и сожаление в его голосе становится глубже.

Наконец-то жизнь отдела возвращается в спокойное русло, и утром механики поднимаются на совещание. Анна и сама не заметила, как стал важен для нее этот ритуал. Это позволяет ей чувствовать себя частью чего-то большого и нужного.

Людей в кабинете Архарова много: здесь и старичок архивариус Семëн Акимович, и патологоанатом Озеров, и Началова в новом рюшечном платье, и отчаянно зевающий Медников, и остальные сыщики.

С шефом они расстались только час назад, но наспех целоваться в экипаже Анне довелось с совсем другим человеком — порывистым, страстным. Сидящий за столом сухарь ничего общего с ним не имеет.

— Итак, у нас целый ворох дел, господа, — начинает Архаров. — И все они срочные, и все они важные. Давайте первым дадим слово Юрию Анатольевичу да и отправим его спать.

— Ни за что не уйду! — возражает Медников запальчиво. — Слыханное ли дело — стрельба в полицейском управлении!

— Неслыханное, — ввинчивает Прохоров, — и крайне важно, чтобы таковым оно и оставалось. Не мелите попусту языками, сплетники. Особенно вы, Пëтр Алексеевич. Еще раз увижу вас рядом с дневным дежурным — начну срезать жалованье.

Мальчишка бледнеет и придвигается ближе к Анне.

— Как ваша поездка в Тверь, Юрий Анатольевич? — спрашивает Архаров.

— Что удалось выяснить, — четко докладывает Медников. — Папаша той Розы, которую облили кислотой, двадцать лет назад держал свечной заводик в Твери. Там у него и появилась дочь, непонятно откуда. Слухов было — страсть просто! От них-то купчишка и сбежал в Петербург, где ловко прикидывался вдовцом. Человек весьма обеспеченный, свою единственную наследницу баловал и лелеял.

— Розы рождаются у проституток, — припоминает Архаров. — Удалось выяснить, кто мать?

— Тверские старожилы шепчут, что купчишка частенько хаживал к мадам Лили. Вот она, поди, и подкинула этого младенца не на паперть, а любовнику.

— Итого у нас две Розы. Одна жила с ласковым отцом, в богатстве. Вторая под именем Марии Ивановой в сиротском приюте, — резюмирует Архаров. — Затейливо.

— Богатая Роза, словно в отместку разгульной матери, выросла девицей набожной и к благотворительности имела особую склонность, — продолжает Медников. — Так она и появилась в богадельне Филимоновой, а уж как Иванова признала в ней одну из тверских Роз — этого мы, боюсь, уже никогда не узнаем. Осмелюсь предположить, что ее обуяли зависть и злоба, отчего она и взялась сначала за кислоту, а потом и за нож.

— А что паровозный слесарь? Григорий Сергеевич, вы ведь успели с ним побеседовать?

— Поет, как соловей ранним утром, — улыбается Прохоров. — Его-то в убийцы не готовили, и молчать на допросах он не умеет. По словам паровозного слесаря, Курицын прибыл в Москву, объятый скорбью и жаждой мести. Он всенепременно желал, чтобы Иванова умерла в невыразимых муках и чтобы лицо ее сгорело, как случилось и с несчастной Розой… Думаю, я и Курицына доломаю — чего уж ему теперь отпираться.