Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата - Страница 39

— Ну знаете, мало стараться я не обучена, — оскорбляется Анна. — Вы лучше вон Ширмоху ловите, чем с подчиненными по злачным лавкам таскаться.

— Анна Владимировна, еще пара таких упреков — и я решу, что вы меня избегаете, — вкрадчиво произносит он.

Анна с недоумением отворачивается от огней города за окном и смотрит на шефа. Крючки и загадки, загадки и крючки. Застегнутые пуговицы. Ей всегда не хватает терпения, чтобы справиться с ними.

Как услышать то, что не произнесено?

Она плавно перетекает со своего места на колени Архарова. Слишком много одежды — пальто, шинель, — неудобно. Приходится покрепче держаться за его плечи, чтобы не соскользнуть.

К счастью, он тут же весьма надежно обнимает ее за талию.

— Свидания в пар-экипажах, — смеется, запрокинув к ней голову. — Ты входишь во вкус тайных отношений, Аня?

— Ты же знаешь, как я азартна, — шепчет она ему в губы, — всегда и везде ищу топкие тропки.

Поцелуй пахнет гарью — служебный пар-экипаж нещадно чадит. Анна слизывает этот запах с губ Архарова, добираясь до его собственной, такой тонкой нотки.

Кураж растекается по венам горячей волной, и сердце ускоряется, и становится так хорошо, так жарко, что хочется большего.

Но ведь есть Зина, и две разобранные швейные машинки, и обещания, которые уже даны.

— Завтра, — решает Анна, — я приеду к тебе завтра.

Архарову ростовщик Ермилов вовсе не рад.

— Ба! Если столичные сыскари протопчут дорожку в мою лавку, что станет с моей репутацией? — говорит он раздраженно.

— И вам добрый вечер, — улыбается Анна, опасаясь, что шеф ответит какой-нибудь резкостью в излюбленной полицейской манере.

Силой принудить Льва Варфоломеевича к оценке, наверное, удастся, да только он ведь и спустя рукава провести ее может. А ей хочется, чтобы полюбовно.

Они рассаживаются в уже знакомом кабинете, но на сей раз ни кофе, ни шоколада им не предлагают. А Анна бы не отказалась — завтрак был слишком давно, и голод превращает ее в жалкое, обездоленное существо.

Архаров небрежно оглядывается по сторонам и являет собой нечто среднее между высоким полицейским чином и благовоспитанным гостем.

— В последнее время ваши дела идут хорошо, — любезно замечает он.

Ермилову подобная осведомленность явно не по душе, и он улыбается так широко, что натянутая на худом лице кожа вот-вот лопнет.

— Так трудимся в поте лица, Александр Дмитриевич, — напевает он.

В другое время Анна бы с удовольствием устроилась поудобнее, чтобы понаблюдать за маневрами Архарова, но день и вправду выдался долгим.

— Мне нужна оценка вот этой вещицы, Лев Варфоломеевич, — прямо говорит она, доставая завернутое в чистую тряпицу латунное сердце.

Ростовщик осторожно приоткрывает край ткани, заглядывает внутрь и тут же закрывает обратно.

— Тридцать рублей, Анна Владимировна, — зловредно сообщает он, и она только глаза закатывает: вот ведь ехидна! Именно такие деньги он сулил ей за открытие шкатулки, а она тогда отказала.

Архаров открывает уже рот, но Анна подается вперед, спеша опередить его. Сейчас он примется или за угрозы, или за шантаж, и тогда от Ермилова точно толку не будет.

— А шкатулка еще при вас? — угрюмо спрашивает она.

Ростовщик ухмыляется и наконец-то требует принести им чая и печенья. Он достает из сейфа ту самую металлическую коробочку, от которой утерян ключ.

Архаров безмятежно взирает на пейзаж на стене. Анна достает зотовские инструменты — хорошо, что в этот раз она их прихватила!

Ермолов одновременно с ней раскладывает свои: ювелирные лупы, измерители, пробирные иглы.

— Вы имеете представление, какая ловушка скрыта внутри? — спрашивает Анна. — Ядовитые шипы, кислота, что-то еще?

— Если бы я знал, давно бы сам вскрыл, — ворчит ростовщик.

Тут появляется подмастерье с подносом, и Анна на время откладывает работу, чтобы подкрепиться. Ермилов весьма демонстративно тоже возвращается в свое кресло.

— Что в этой шкатулке? — интересуется она, из последних сил сохраняя хоть какие-то манеры.

— Всë, что есть, то мое, — пожимает плечами он.

— Полагаю, мне лучше на время ослепнуть и оглохнуть, — рассеянно замечает Архаров. — И не задавать неуместных вопросов вроде тех, откуда взялась шкатулка без ключа.

— Ну я же не спрашиваю вас, где вы раздобыли то, что принесли с собой, — парирует Ермилов.

Анна снова вспоминает, как ей пришлось доставать сердце из мертвой женщины, и чуть ежится. Однако печенье есть печенье, оно помогает почти от всего.

Ей приходит на ум, что она ведет себя почти как Лыков, переступая грань закона. Чтобы посадить убийцу, тот подкупил дворника. Чтобы раскрыть убийство, Анна помогает открыть явно ворованную шкатулку. Однако Бориса Борисовича отправили служить то ли в Нижний Новгород, то ли в Самару.

Ей же Архаров позволяет торговаться с пройдохой, и Анна себя чувствует в этой лавке как рыба в воде.

Прав Прохоров: нельзя оставаться чистеньким, если каждый день имеешь дело с душегубами и сволочами всех мастей. Так или иначе, но запачкаешься.

Вопрос, наверное, только в том, как далеко ты заступишь за черту. И будет ли рядом человек, который удержит тебя по эту сторону.

Смирившись, что всё это слишком сложно, Анна склоняется над шкатулкой. С помощью тонкой отвертки она исследует декоративную панель в поисках крохотных винтов или защелок.

Ермилов разворачивает тряпицу и извлекает латунное сердце, кладет его на чистый лист, подбирает лупу.

— И как вам, Анна Владимировна, новый виток славы? — спрашивает он с почти искренним добродушием.

— Прошу прощения? — очень осторожно выкручивая винты, удивляется она.

— О вас ведь снова пишут в газетах. Читал-с, читал-с… «Преступница в стенах полиции» — вот так заголовок!.. А филигрань тонкая, — безо всякого перехода подмечает он, — резана от руки, не штамп. Резец острый, мастер твердый…

— Мне не привыкать к газетным заголовкам, — спокойно отвечает Анна и, конечно, лукавит. В прошлый приступ славы ей пресса в руки не попадала.

Она снимает декоративную панель и теперь разглядывает замочную скважину — не простую, а с фигурной бородкой.

— Секретный замок, — говорит она скорее себе, чем остальным. — Сувальдный, судя по форме. Тут не меньше пяти пластин.

— Рубин чистый, ни трещинки, ни облачка. Я бы дал за него полторы тысячи целковых, не меньше.

— И давно в Петербурге так упали цены на камни? — Анна выбирает отвертку, которая идеально войдет в замочную скважину по ширине. Важно, чтобы жало было не только тонким и могло манипулировать деталями, но и достаточно прочным, чтобы не сломаться. — Лев Варфоломеевич, вы бы хоть перед нами цену не сбивали.

— Две тысячи, — поправляется он. — Я к чему про газеты вспомнил, Анна Владимировна: не страшно вам теперь по улицам разгуливать?

— Александр Дмитриевич, подхватите отвертку, — просит она. — Только не шевелитесь. Тут надобно держать сразу несколько сувальд… Чего мне бояться, Лев Варфоломеевич?

— Как же это, Анна Владимировна! Вы в свое время столько дел натворили в этом городе, поди, полно тех, кто всë еще на вас обижен.

У Анны сейчас самая важная часть работы, требующая полной сосредоточенности. Только поэтому она не вздрагивает.

— Разве я не расплатилась со всеми восемью годами каторги? — спрашивает тихо, всем телом ощущая тепло Архарова рядом.

— Ну так одно дело вы сейф взломали, а другое — кормильца укокошили. — Слышится легкий скрежет: это Ермилов пробирными иглами проверяет металл. — Тут и ста лет не хватит, чтобы сердце отболело… Из всей банды Раевского вы нынче одна в Петербурге, а теперь о вашей службе каждая шавка знает.

Щелчок — все детали заняли свое место, и замок плавно открывается. Анна смотрит на сложенное письмо перед собой, слабо пахнущее духами, и не понимает, что видит.

Архаров кладет отвертку на стол и поворачивается к ростовщику.

— У вас кто-то уже интересовался? — спрашивает он, и больше в его голове ни любезности, ни мягкости. Одна голая сталь.