Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата - Страница 61

— И вы уничтожили деньги и документы?

— Документы сожгла, — кивает Настя. — А червонцы… кто же их в огонь-то! Припрятала, вестимо.

— Что случилось с рубином?

— Я намеревалась тайком вернуть его Матвею Павловичу, но он наутро после ограбления исчез без следа! Должно быть, не стерпел обиды и помчался прочь, сам не ведая куда…

Ее речь меняется — теперь в нее вплетаются напыщенные обороты, явно из романов или театральных пьес.

— Вы сожгли документы, но решили вернуть камень?

Анна кусает себя за губу — она так увлеклась разговором, что не проследила такие тонкости! Но Настя, кажется, слишком взволнована, чтобы обратить на такое внимание.

— Я выбросила камень в Кисловодске, — юлит она, но тут Анна начеку и нажимает пищалку.

Что за нелепость! Рубин не смог бы самостоятельно добраться до столицы.

— Ну хорошо, хорошо! — Настя злобно теребит манжеты, но они закреплены надежно и плотно. — Я привезла всё с собой, и документы, и камень.

— И как он оказался в груди мертвой Вересковой? — сухо интересуется Медников, утрачивая последние крупицы сочувствия из-за глупых и бесполезных попыток обвести его вокруг пальца.

— Я отдала камень кое-кому…

— Кому?

— Да снимите с меня это всё! — вдруг кричит Настя, дергая ремень на груди. — Я дышать не могу!..

— Кому вы отдали рубин? — настаивает Медников строго.

— Он называет себя Лоэнгрином, — сдается она, обмякая.

— Это еще кто такой?

— Тайный поклонник Аглаи Филипповны… Три года ей письма строчил, да такие непристойные, ужас просто! Мне хозяйка читала вслух некоторые из них… там про… — Настя задумывается, припоминая. — Про то, что он прокусит ее нежную кожу, чтобы усладить себя ее кровью… И про то, как покроет поцелуями ее ноги… Ужас, ужас!

— Верескова обращалась в полицию?

— Прям побежала! Ее сия непотребщина только забавляла… Аглая Филипповна и сама была крайне распущенной и порченой, порченой! — убежденно говорит Настя.

— Но мы не нашли этих писем при обыске, — хмурится Медников.

— Они хранятся там же, где и паспорта Матвея Павловича, — под половицей в комнате горничных.

— Как, когда и зачем вы отдали рубин этому самому Лоэнгрину?

Она снова теребит манжеты, опустив голову. Потом выдавливает из себя:

— Вот уже несколько лет я продаю ему некоторые вещи Аглаи Филипповны… Ну те, которые она носила близко к телу, — чулки, сорочки, корсеты.

— То есть вы знаете, как этот тайный поклонник выглядит, и сможете его описать?

— Да ничего я не знаю, — отпирается Настя, и Анна решает в этот раз ей поверить. Она так устала угадывать, что уже почти ничего не понимает. Просто пытается угнаться за откровениями горничной.

— Как же так? — не понимает Медников. — Вы ведь должны были встречаться с ним, чтобы отдать вещи Вересковой и получить деньги.

— Впервые он подошел ко мне в темном переулке, напугал до смерти — упырь, чисто упырь… Весь замотанный в черный шарф, на макушке шляпа, вот так знакомство! И сразу такой: ты горничная Вересковой? Принеси мне кружево от ее нижней юбки, я тебе заплачу!

— И вы не убежали с криком прочь? — мрачно спрашивает Медников.

Настя выпрямляется, смотрит на него с вызовом:

— А что ж, коли горничная, так должна в обносках щеголять? Поди, у меня тоже расходы имеются! Аглая Филипповна жадна была, лучше выбросит старый веер, чем прислуге подарит… Я и прежде ее вещички на базар носила вместо помойки, а тут фарт такой!

И столько яда в ее голосе, столько ненависти, что Анна даже про свою роль забывает. Просто смотрит на молодую неказистую девицу, а в голове — пустота.

— Этот Лоэнгрин сам говорил, что хочет купить?

— Дык по-всякому случалось. Когда я приносила ему, что Аглая Филипповна выбросить велела, когда у него что-то в больной голове вспыхивало… Выйдешь, бывало, вечером с поручениями, а он тебя в своем черном шарфе поджидает… Ух, и страху я натерпелась, а ну как задушит от чувств-с!

— Давайте вернемся к рубину, — ровно напоминает Медников.

— За слова ведь людей в тюрьму не сажают? — спрашивает Настя всë с тем же вызовом.

— Обыкновенно нет… если только вы хулу на государя-императора не наводили.

— Да что это вы!.. А упырю этому я сказала… мы только-только с Кисловодска вернулись… Я сказала, что он может подарить Аглае Филипповне нечто куда более важное, чем какие-то писульки.

— Что же это такое?

— Смерть.

Тишина окутывает допросную, будто их всех накрыли ватным одеялом. Медников ослабляет шейный платок и прочищает горло:

— Настя, вы можете в точности повторить, что именно сказали тогда Лоэнгрину?

— Аглая Филипповна так сильно боится старости, что мечтает умереть сейчас, пока ее красота не увяла. Она хотела бы уйти из жизни красиво, в окружении цветов, и чтобы ее смертное ложе стало ее последним представлением, — тарабанит горничная четко и быстро.

— Понятно, — слабым голосом отзывается Медников. — То есть… зачем⁈

— Помутнение нашло, — с готовностью объясняет Настя. — Я была так несчастна в тот вечер, даже не подумала, что останусь на улице… Хотя я девушка проворная, мигом новое место найду. Может, даже стану актрисою… Я ведь кулисы знаю как свои пять пальцев! То платье принеси, то роль помоги вызубрить… Всяких пьесок наслушаешься, так и сама захочешь кривляться на публику…

— Зачем такая театральщина? Лилии, механическое сердце, свечи, свадебное платье, рубин в груди?

— В газеты надобно попасть было. Я ведь как представила: писаки всенепременно вцепятся в такое, и Матвей Павлович узнает, что отомщен… Поди, даже в самой чахлой губернии столичные скандалы-то публикуют… Да только один идиот додумался спрятать рубин внутри Аглаи Филипповны, а другой не сообразил достать сердце и сделать снимок рубина! Всë напрасно! — досадливо вздыхает она.

— Аглая Филипповна ненавидела лилии, — про себя бормочет Медников.

— А то! Она и песенку эту терпеть не могла, а уж свадебные платья на дух не переносила!

Дурочка с богатой фантазией, щедро приправленной театральными пьесами, которыми Верескова пичкала ее в неумеренных количествах, оценивает Анна. Гремучая смесь наивности и бесчеловечности.

— Стало быть, вы подкинули Лоэнгрину идею о смерти Вересковой, которая легко переросла в некое навязчивое состояние, — говорит Медников. — А латунное сердце кому в голову пришло?

— Упырю и пришло… Стал бы порядочный человек вырезать что-то из женщины? Я наказала ему строго-настрого: рубин должен быть при хозяйке, мол, он дорог ей… А дальше вышло черт знает что такое.

— Верескова была убита не дома. Где?

— Мне почем знать? Я только записку ей подсунула — чтобы выманить наружу.

— От кого?

— От единственного человека, кому она не могла отказать, — от графа Данилевского! Он обожает ночные пирушки, и Аглая Филипповна охотно принимала в них участие. Вот она расфуфырилась и отправилась. А уж на улице ее ждал экипаж…

— Что было дальше?

— Мне почем знать! Варвара уже ушла, у нас выходной наступил. Я собрала Аглаю Филипповну, а потом украсила ее спальню. Чуть не задохнулась, между прочим, пока лилии эти дурацкие по полу разбрасывала…

— Вы отдали Верескову в руки сумасшедшего, — тяжело говорит Медников, — и помогали ему в приготовленьях к убийству.

— Вовсе не помогала!

— Платье у модистки заказывали?

— Свадебное? Было дело… Я еще всë гадала: зачем упырю дыра в груди? Что он замыслил?.. И писаке этому накарябала, чтобы он покойницу для газет успел снять… Ну и записку от графа Данилевского придумала. Больше я ничего не делала! Мне уже домой пора, что вы меня мурыжите-то!

Анна, не говоря ни слова, встает и начинает отстегивать манжеты.

Медников молчит, о чем-то напряженно размышляя.

— Вы можете что-то еще рассказать о Лоэнгрине? Рост, телосложение, голос, какие-то иные приметы? — наконец спрашивает он.

— Высокий, — Настя растирает запястья, будто с нее тяжеленные кандалы сняли. — Не худой, не толстый. Обычный.