Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата - Страница 65

В лихорадочных поцелуях мало нежности, всë больше отчаянной жажды жизни. Незаслуженного удовольствия с привкусом горечи. Прошлое догоняет, не убежать от него, не скрыться. Но сейчас, пока Архаров в ее руках, можно урвать себе хоть сколько-то радости.

Анна не смущается, когда притягивает архаровскую голову к своей груди, не скрывает, как истово хочет прикосновений — сейчас, пока еще есть время. Раз она всë еще от него не отказалась, то терять вроде как уже нечего.

— Я ведь даже его никогда не видела, Изюмова этого.

— А он свидетельствовал на суде.

— Правда?

В гостиной темно, на диване тесно, до спальни они вновь не успели добраться. Это всегда одинаково: первая вспышка страсти застает их где попало, и только потом уже находятся силы подняться наверх.

Анна ощущает архаровский вес на себе как продолжение близости, от которой всë внутри еще подрагивает и обрывается.

А на душе — тоскливо, муторно. Ей надо вывалить про себя всë самое худшее, чтобы он вспомнил наконец, с кем имеет дело. И как же не хочется этого делать, особенно когда пот еще холодит кожу, а теплое дыхание касается щеки.

— Я помню, как мы готовились к этому ограблению, до сих пор могу детально описать охранную систему банка, его сейфовые комнаты, всё-всё стоит перед глазами. Но только не сам Изюмов.

Архаров молчит, рисуя на ее плече сложные узоры кончиками пальцев.

— Я тогда вообще людей за Раевским не видела, — с мучительной честностью добавляет она.

— Я помню.

— Саш, со мной нельзя говорить о любви, потому что я не знаю ничего страшнее этой напасти.

Его пальцы замирают, а Архаров будто становится тяжелее. Что невозможно.

— В воскресенье вечером я заберу тебя от отца, и мы кое с кем поужинаем, — говорит он после долгой паузы самым обычным, деловитым голосом.

— С кем еще?

— С одним высокородным пройдохой.

— Данилевским?

— Бери выше, Аня, бери выше.

Она смеется, потому что невозможно барахтаться в драмах рядом с человеком, которого ничем не пронять.

Глава 32

Всю субботу Анна думает о любви. Неужели Лоэнгрин так мечтал обладать Вересковой, что не смог обуздать себя? Заполучить сердце женщины — совсем не то же самое, что вырезать и оставить его себе на память.

Она почти уверена, что тайный поклонник не избавился от сей добычи, а наоборот, заботливо забальзамировал и припрятал, как величайшее сокровище.

— Анна Владимировна, вы витаете в облаках, — пеняет ей инженер Мельников, и она виновато пытается сосредоточиться на электрической цепи.

Но мысли всë равно крутятся вокруг конторы. Чем там занят Медников? Что он успел найти нового? Не опознали ли портрет Лоэнгрина в театре или университетах?

Вдруг его уже взяли, а Анна ничего не знает!

Она возвращается домой в ранних сумерках и сама себе удивляется: когда же ненавистная полицейская служба стала так важна для нее?

— Аня, вам письмо в контору пришло, я захватил с собой, — сообщает Голубев, когда она сосредоточенно чистит картошку. Обыкновенно ловкие пальцы отчего-то плохо справляются с такой простой работенкой, но Анна настроена решительно. Как только Васька вернется домой, ей придется научиться жить в одиночку.

Будет нелепо до конца своих дней питаться трактирной едой.

Она вытирает руки полотенцем и принимает у старого механика прямоугольный конверт, густо обклеенный овальными штемпелями. Анна моментально узнает изящный женский почерк, и в горле у нее становится сухо.

'Милая моя Анечка, — пишет Элен Аристова, — и всë же я не могу сдержать своего обещания, не могу терпеливо ждать твоего письма, поскольку боюсь, что не дождусь его вовсе.

Мне кажется, что напрасно я не настояла тогда на нашей встрече, и эта мысль терзает меня ежечасно, лишая покоя.

Напиши, пожалуйста, как у тебя дела. Здорова ли ты? Благополучна? Неужели всë еще служишь в полиции? Может, тебе всë же стоит помириться с отцом? Этот человек резкий и не склонный к прощению, но ведь он не оставит свою единственную дочь в нужде.

Что касается нас, то я так и не осмелилась уехать от тебя далеко, к тому же чувствую себя совершенно разбитой. Мы остановились в Старой Руссе, это всего в двух дня пути от Петербурга.

Здесь и летом-то провинциальная скука, а зимой и вовсе малолюдно. Сам курорт едва-едва работает, так что я просто принимаю магнезиальные ванны и пью минеральную воду. Здешний доктор говорит, что это должно укрепить мои нервы. Право, не знаю, помогает ли, но, по крайней мере, я делаю хоть что-то.

Илюша завел знакомства с местной публикой и по вечерам играет в преферанс или в стуколку — здесь, кроме нас, лишь отставные военные да вдовы. Я же больше сижу дома да вот хожу на прогулки, коли позволяет погода.

Возможно, воображение Илюши разыгралось от безделья, но он вбил себе в голову… Даже не знаю, как написать такое, Анечка, поэтому расскажу, что есть. Секретарь одной капризной, но до крайности обеспеченной вдовушки, некоей госпожи Фаварк, самым удивительным образом напоминает Илюше того мерзавца, из-за которого ты сгубила себя. Секретаря этого зовут Роман Викторович Туманов, он замкнутый и нелюдимый человек, избегает всякого общества.

Мне с ним встречаться не доводилось, а вот Илюша настаивает, что он невероятно похож на того самого Раевского, коим пестрели все газеты когда-то. Многие годы я собирала заметки о твоем деле, и…'

Дальше Анна ничего не видит — перед глазами темным-темно.

Голубев подхватывает ее под локоть:

— Что такое? Вам дурно?

Она только мотает головой, цепляясь за него, как ослепший ребенок:

— Виктор Степанович, мне срочно нужно… нужно…

Господи, как в таком состоянии добраться до Архарова?

— На улице филер, — бормочет она, — проводите меня к нему.

— Аня, да придите же в себя! Вы едва на ногах стоите!

— Мне правда нужно, — бормочет она бессвязно. — Кажется, я умру, если не свяжусь сейчас же с шефом!

— Я пошлю за ним, хотите?

— Нет-нет, это долго.

Голубев ворчит, но ведет ее в прихожую, помогает надеть пальто, передает на руки молчаливому безымянному соглядатаю. Предлагает поехать тоже, но Анна отказывается. Спрашивает только:

— Вы когда уходили, Александр Дмитриевич еще в конторе ведь был?

— Да куда ж ему деваться, если новых сыскарей пруд пруди…

В пар-экипаже Анна изо всех сил уговаривает себя успокоиться. Пытается мыслить разумно. Если до Руссы два дня пути, то курьерской службой быстрее? Стало быть, еще позавчера Раевский был там? Не спугнул ли его Ярцев? Не выдал себя?

Ах, она с ума сойдет, пока всë это разрешится!

И за этой мукой напрасно искать в себе радость: Элен всë же написала, несмотря на яростный запрет, который наложила на нее дочь. Анна вроде как понимает, что подобная настойчивость ее не только пугает, но и радует, но пока не может ощущать ни того, ни другого.

Мама разбита, у мамы нервы, магнезиальные ванны… Это ведь тоже Анна ее довела до такого? Сколько же вокруг людей, перед которыми она виновата?

В контору Анна врывается как фурия. Несется по пустой лестнице на второй этаж, игнорируя приветствие ночного дежурного. Медников встречается на пути, пытается что-то сказать, но попусту — она пролетает мимо. Едва успевает остановить себя, чтобы постучать в дверь.

В кабинете Архарова — двое незнакомых мужчин, которых она видит лишь краем глаза.

— Александр Дмитриевич, — произносит быстро, собирая по крупицам остатки воспитания. — Я прошу прощения… Это срочно.

Он молча встает и выходит за ней в коридор, плотно прикрывает за собой дверь, смотрит вопросительно.

— Раевский в Старой Руссе, — выпаливает она. — Ну то есть похоже на то. Вот, взгляните сами, — и она протягивает ему смятое в потном кулаке письмо.

Архаров читает быстро, явно перепрыгивая через строчки.

— Нам нужны его показания по делу Вересковой, — говорит он спокойно, — но я могу снарядить кого-то в Новгородчину… Ты уверена, что справишься, если мы притащим подонка в Петербург? Отправить его снова на каторгу можно откуда угодно.